Александр Дегтярёв – Командирами не рождаются. Повесть (страница 6)
Со временем, во всём конечно разобрались, но итог оказался неутешительным: ввиду отсутствия состава преступления уголовное дело по вооруженному нападению на таксиста было закрыто, а вот за пьянство на дежурстве и самовольное оставление корабля, в ходе этого дежурства, Вовке, в приказе по флоту объявили НСС15, сняли с должности и направили в РТШ16 с понижением. Уж куда ниже?!
Этот кадровый провал исполняющего обязанности командира подводной лодки, приведший к потере члена экипажа, станет серьёзным уроком в служебной карьере Дербенёва. Таким же уроком этот случай станет и для самого Сазонова. Спустя годы он будет признан лучшим офицером радиотехнической школы, «досрочно» получит звание капитана третьего ранга и даже встретит на новом месте службы свою «вторую половинку», с которой узами брака свяжет дальнейшую жизнь.
Но это будет потом, а пока Дербенёв плёлся как побитый к заводской проходной и мысленно представлял какие «ласковые» слова в свой адрес он сегодня услышит от командира дивизии…
V. Вера, надежда и любовь
1
Наверное, когда у человека много забот – время летит быстро, а когда любой из нас тяготится ожиданием – время превращается в густой кисель, который еле движется сквозь узкое горлышко бутылки текущих суток.
Дербенёв с удовольствием для себя отметил, что доковый ремонт, казавшийся чем-то необъятным и почти бесконечным, завершён в обозначенные для этого два месяца. Б-181 с помощью буксиров перешла к стенке завода и ошвартовалась аккурат напротив будки строителя. Сам, Евгений Иванович Подлесный вместе с заводскими специалистами стоял на причальной стенке и встречал лодку, демонстрируя полную готовность начать навигационный ремонт.
Мелкие колючие снежинки, гонимые лёгким ветерком летели прямо в лицо Александра, стоявшего на мостике, и немного пощипывали щёки. Однако отворачиваться не хотелось совсем. После затяжной и сырой осени хотелось, наконец, ощутить присутствие зимы. Середина декабря в Латвии не радовала сибирскими морозами, но акваторию Военного канала и Заводской гавани всё же начало сковывать льдом.
– О чём мысли командирские? – поинтересовался старший механик, поднимаясь на мостик.
– Да всё о ней, Николай Витальевич, об этой батарее треклятой. Ведь что получается: срок годности у неё максимум пять лет, а она три года уже отстояла на складах после изготовления и что нам остаётся?
– Один – два года эксплуатации, плюс – минус пара УПЦ.17
– Вот я и говорю, безобразие, а впереди боевая служба!
– Не переживай, Николаевич, – стармех, дружески похлопал старпома по плечу, – не на два года идём ведь, а только на два месяца.
– Всё равно безобразие, хотя бы потому, что вместо пятидесяти четырёх суток на замену всех четырёх групп аккумуляторной батареи нам дают всего тридцать шесть.
– Справимся, время терпит, у нас ведь сначала ремонт дизелей и других технических средств, а уж потом замена батареи…
– Ты ещё скажи, что потом и командир из отпуска выйдет.
– Думаю, Александр Николаевич, легче тебе «губозакатывающий» станок заказать в заводе, чем надеяться на Зайкова что тот выйдет. Он пока всё не отгуляет, даже нос казать перед комдивом не станет.
– Это точно! – подтвердил замполит, присоединяясь к беседе коллег.
– А где, интересно было партийно-политическое руководство нашего славного крейсера пока мы «героически» всплывали из дока и в «сложных ледовых условиях» переходили к месту ремонта? – дружески подначивая Муренко, уточнил Дербенёв. – Вами даже Александр Иванович Яковенко интересовался убывая после перешвартовки.
– Как всегда, там, где трудно, – ответил за политработника Пимах, – наверное, опять какой ни будь «проект века» готовил?
– Не какой ни будь, а вполне конкретный проект перегородок в казарму, что бы в условиях плюрализма мнений и трезвости мысли организовать лучшую жизнь матросам.
– Например? – не понял старпом.
– Например, по боевым частям и службам разместить весь личный состав, – ответил замполит.
– Что ж мысль хорошая, передовая, – демонстративно подкручивая усы, согласился Дербенёв, – но во что нам с механиком это обойдётся?
– Да всего ничего девяносто килограмм спирта или месяц работы четырёх матросов в деревянном цеху…
2
– Ты что и вправду считаешь, что я тебе изменяю? – нежно улыбаясь и глядя прямо в глаза Дербенёву, спросила Татьяна, упираясь руками в подушку и склоняясь над супругом.
– А как бы ты, интересно, отреагировала, если бы придя однажды домой обнаружила, что я пью чай или кофе, щедро сдобренные алкоголем, в компании, например, финансового инспектора эскадры подводных лодок?
– Надеюсь, ты имеешь в виду девушку финансового инспектора? – уточнила Дербенёва.
– Естественно! – недоумевая, ответил Александр.
Только что случившаяся близость не позволяла Александру адекватно воспринимать вопросы задаваемые Татьяной, а длинные русые волосы любимой, слегка прикрывающие её обнажённую грудь, водопадом ниспадали на лицо Дербенёва, нежно дразнили и, покачиваясь, требовали продолжения действа. От блаженства глаза закрывались сами собой.
– Нормально отреагировала бы: если моим мужем интересуются другие женщины значит он настоящий мужчина, а такого я никому не отдам!
– Странно как-то всё получается. Я должен одобрительно реагировать на некоего бывшего сослуживца своей жены, подозрительно носящего такое же, как у меня имя, и неоднократно посещающего мою квартиру в моё отсутствие, только потому, что французы имели неосторожность придумать притчу о том, что: жена, которой не интересуются посторонние мужчины, не нужна и самому супругу?!
Татьяна приподнялась над Александром и, подвинувшись вперёд, согнула руки в локтях. Теперь она ласкала закрытые веки Дербенёва не волосами, а воспалёнными страстью сосками своей груди.
– Любимый, ты много рассуждал, но так и не ответил на мой вопрос? – прошептала Дербенёва, продолжая своё чародейство…
Александр, физически раздавленный судоремонтом и теперь глубоко погруженный в облака любви, не приходя в сознание, попытался вспомнить вопрос, на который он не ответил, но попытка оказалась тщетной.
– Так да или нет? – настаивала с ответом Татьяна.
– А что лучше? – еле слышно уточнил Александр.
– Нет, – также тихо, покачивая телом в такт с супругом, ответила Татьяна.
– Нет… – простонал Дербенёв.
VI. Невезучий Гарри
1
«Что такое не везёт и как с этим бороться?» – Вопрос, который задают себе многие из нас. Одни чаще, другие реже, в зависимости от того какая тельняшка, кому ближе к телу, полосатая или однотонная. Бывают такие люди, которые носят исключительно однотонное нижнее бельё и, как правило, только чёрного цвета. Хотя как на это посмотреть…
Одного индуса ядовитые змеи кусали сорок два раза за его пятьдесят восемь лет жизни и всё время врачи спасали ему жизнь. У кого, скажите, теперь повернётся язык называть этого «счастливчика» невезучим. Но встречаются и такие люди, к которым всякие напасти просто липнут, почти как мухи на липкую ленту. Можно в это верить, можно сомневаться, но на Б-181 нашёлся и такой человек. Его так и звали все: «Невезучий Гарри».
Если экипаж лодки вышел на строевую прогулку в общем строю целой эскадры подводников, и над строем, чеканящим шаг по узким улочкам старой Лиепаи, пролетит ровно один баклан, которому ни с того ни с сего захочется справить нужду прямо в воздухе, то основным и единственным объектом «бомбометания» выбранным из нескольких тысяч человек, плюс оркестр, будет обязательно фуражка лейтенанта Игоря Ежова – командира ЭНГ Б-181.
Более того, если внезапно, после диарейной «атаки», поднимется шквальный ветер и пронесётся над тем же строем подводников, идущим по узким улочкам старой Лиепаи, то «счастливчиком», с которого сорвёт фуражку только что очищенную от птичьего помёта и бросит в единственную на весь квартал лужу, будет всё тот же Гарри…
До прихода на Б-181 Дербенёв даже не догадывался, что такие люди вообще существуют, но в новой должности, с явлением по фамилии Ежов пришлось считаться.
Однокурсник Игоря Олег Апилогов, с которым Дербенёв служил на Б-224, рассказывал, что однажды, когда ещё курсантами они направлялись на корабельную практику в далёкое Заполярье, единственным военнослужащим из целой роты, у которого нога застряла в эскалаторе метрополитена на Ладожском вокзале, был Игорь Ежов. Так он и прибыл в Мурманск в одной туфле…
Сегодня, Ежову порекомендовали бы персонального психолога или ещё какого утешающего специалиста, но на улице была зима 1986 года – не до психологов, знаете ли, было тогда.
Народ, только отвыкший от брежневского лозунга: «Экономика должна быть экономной», вынужден был привыкать к тому, что военная форма одежды стала вдруг «рабочей» и в ней теперь даже в ресторан не пускали. Свадьбы и юбилеи стали повсеместно «безалкогольными», а гласность и плюрализм мнений вначале «обрадовавшие» всех, теперь касались, в основном, случаев обличения лиц, не согласных с всесоюзной вырубкой виноградников. В остальном партия и народ были «едины». Даже когда традиционно на кухне партийные с беспартийными гражданами обсуждали за рюмкой «чая» бестолковые прожекты говорящего без бумажки Президента Великой страны, главным аргументом «За», оставался аргумент в пользу ГЛАСНОСТИ. Потому что ПЕРЕСТРОЙКА это всего лишь международный символ советско-американской оттепели, а ГЛАСНОСТЬ – завоевание народа давшее возможность каждому, опять же на кухне, обсуждать более широкий круг существовавших в стране проблем.