Александр Давыдов – МЕЧТА О ФРАНЦУЗИКЕ (страница 10)
Странно, что испанский интеллектуал к этим сценарным поделкам, как я заметил, относится на полном серьезе, действительно их считая полноценным творчеством. Вот что значит другая культура, наш бы писатель исстрадался б, изнылся, что взамен вольного сочинительства занимается такой чепухой, – а ему хоть бы хны. Такие поделки, видимо, его недурно подкармливают, а это нынче весомый аргумент за. Судя по обнаженным страстям и, я б сказал, инфантильности сюжета, который к тому же вилял каким-то свирепым, размашистым зигзагом, он работает не на Испанию, а на какую-то из латиноамериканских стран. Впрочем, я не спец по телесериалам, ни одного не вытерпел до конца. Может, вкусы домохозяек везде одинаковы.
Затем финны продемонстрировали очередную серию фотографий. Думаю, они оба неплохие профессионалы. Здешние взгорья на их фотках смотрятся очень даже красиво, как раз для путеводителей. Но душа-то потеряна, – как ни вглядывайся, как ни вчувствуйся, не разглядишь и не почуешь там гения здешних мест, которого я уже привычно называл Французиком. Потом японка ознакомила со своими новоиспеченными хокку, которые из нее льются рекой. Не знаю, как в оригинале, но на нашем условном инглише они звучат банально. Типа, «Полетел хард-диск/ В углу шуршит таракан/ Осеннее одиночество» или: «Рылась в почте/ Прошлогодний э-мейл/ Любимый покинул, оставив след навечно». Что-то в этом роде. Пожалуй, и я б так сумел, хотя в них, наверно, притаилась некая чисто японская эстетика. Зато полька удивила. Обычно ее картины состоят из вполне симпатичных цветовых пятен, – довольно милые абстракции. Теперь же в слегка изломанных формах угадывался образ здешнего Эдема. На фоне гор (а у их подножья едва, но все ж угадывается черепичный городок), испещренных пятнами отчаянно желтого кустарника – райское дерево, напоминающее бесплодную грушу, тут притулившуюся возле сарая. А вполне реалистично и даже подробно выписанная Ева походила на самою художницу, но казалась моложе на поколение. Не исключено, это был портрет ее дочери, о которой та поминала с привычным, усталым раздражением. Адам же был откровенно карикатурен – мерзотный тип с мелкоуголовной или вырожденческой внешностью, обуреваемый дурными страстями, видимо квинтэссенция женского опыта польской Эвы. Причем, трактовка библейского события весьма апокрифическая: не женщина мужчине, а мужчина женщине протягивает искусительный плод.
Но в картине, безусловно талантливой, меня поразил вовсе не этот феминистический выверт, а голубой мазок в верхнем правом углу. Если вглядеться, в нем угадывалась некая человекоподобная сущность, – возможно, реющий в вышине ангел. По крайней мере, именно оттуда, из этого верхнего уголка будто сочился нежный, коль можно сказать, улыбчивый свет. Не знаю, по воле автора или ж без оной, это лохматое, как поросшее перьями, пятнышко, вне законов эвклидовой геометрии стало будто центром картины. Даже смыслом ее, а библейский сюжет – не более чем орнаментом. Видимо, это и есть талант, который всегда превосходит намеренье. Точно помню (даже на всякий случай проверил по восьмой записи), что польки не было за столом, когда хозяйка нам повествовала о Французике, но – кто знает? – не донеслось ли до нее здешнее преданье каким-нибудь ветром, каким-нибудь слухом… Теперь отложу блокнот, чтоб дать отдых руке и размять ноги.
Только что вернулся со своей каждодневной прогулки. Даже странно, что здешняя жизнь, хотя и обросла привычками, не обернулась для меня рутиной. Да и раньше моей личности словно не хватало на целый день – часа три бодрствования для меня оказывались просто лишними. Теперь я свеж с утра до позднего вечера, не мучим скукой, – дни проносятся легко, по себе не оставляя ни пятнышка грусти. А ведь раньше чувствовал переизбыток времени, всегда настигающую скуку. Это вопреки постоянной «занятости», изводившей время до его нехватки. Но и странно ли, что тут, на родине моей души, время будто утратило свой враждебный напор, коль я здесь купаюсь в вечности, не пересчитывая дней? Не о том ли мечтал? Но все же никак не удается привыкнуть к этому новому чувству, потому, возможно, и повторяюсь.
Не стал бы даже поминать об очередной прогулке, если б та не одарила удивительным, красочным, но для меня и тревожным зрелищем. Плоская равнина у подножья горы теперь оказалась расчерченной на квадраты, словно шахматная доска, – трава была как-то ловко, умело подстрижена. Друг против друга выстроились два войска – черное и белое, облаченные в наряды средневековых воинов. Короче говоря, живые шахматы! С горного карниза мне были хорошо видны их боевые порядки и чуть слышны хриплые команды герольдов, объявлявших очередной ход.
Средь пехтуры выделялись четыре всадника – двое на конях белоснежных, двое – на вороных. (При всем архаизме здешней жизни, я тут до сих пор не видал ни одной лошади. Гужевому транспорту селяне предпочли списанные армейские джипы. Конечно, тоже архаика, однако не средневековая). По всему периметру этой гигантской шахматной доски толпилось, думаю, целиком население городка и его окрестностей, встречавшее каждый ход либо восторженными воплями, либо единодушным гулом разочарования. Так вот, оказывается, какая у них забава вместо футбола! В шахматы я играл еле-еле, только знал ходы (школьником занимался в шахматном кружке, но вскоре бросил), так что не мог оценить позицию. Но, кажется, наседали черные, судя по толчее фигур возле белого короля. А чем закончилась партия, так и не узнал. Не досмотрел до конца, поскольку у меня как-то странно пикнуло в душе иль екнула селезенка. Легким мороком впервые за много лет вновь налетел мой прежде неотвязный, довольно мучительный сон: некая именно игра вроде живых шахмат, где сам я живая фигура. Что он сулил, что предвещал, что все-таки значил? Не верю ни психоаналитикам, ни пророкам-сновидцам, но, поскольку сон многократно повторялся, казалось, мне втолковывает нечто важное. Возможно, метафора не так уж и глубока. Может быть, он сулил мучительное разрешение для меня судьбоносных проблем или намекал, что я всего-то пешка в игре превосходящей мое разумение. Но кто ж тогда игроки? Впрочем, я давно излечился от юношеского волюнтаризма. Что она, личная воля, в сравненье с могучими силами, играющими нашей судьбой?
Может, я б все-таки дождался окончания партии, надеясь, что белое войско победит, но уже подступили сумерки (в горах темнота приходит быстро) и живые фигуры стали почти невидны. Да и к нашему отельчику вела довольно крутая, извилистая тропа, а мой шаг – заметил не так давно – стал менее твердым, чем был всегда. Пока добирался до хостела, уже стемнело, но игра все еще продолжалась. С моей верхотуры было видно, как в сумеречной долине теперь снуют живые огни, – там запалили факелы, – и ветер подчас доносил хрипенье горнов и клики болельщиков с их нисколь не иссякшим энтузиазмом. Видимо, ставка в этой игре велика.
Запись №11
Боялся, что мне опять приснится мой шахматный сон. А, может, и надеялся: в нем ведь была не только лишь тягостная морока, но и нечто юношеское – свежее чувство преддверия еще не изгвазданной жизни. Однако, нет, ночь для меня оказалась даже не просто легка, а будто мгновенна: закрыл глаза и тут же раскрыл их – а в окне уже сияет утренняя благодать. Еще раз убедился, что здесь любая тревога мимолетна.
Во время завтрака, конечно, расспросил хозяйку о живых шахматах. (Тем более, что поутру я уже сомневался: может, они мне и вовсе привиделись, выступил ли наружу древний пласт здешней многослойной вечности или мой вернувшийся сон каким-то образом исказил реальность). «Ах, да, вчера ж был День Независимости», – вспомнила девушка. «От кого независимости?» – спросила финка. «Кажется, от австрияков или мадьяр». «От бошей», – уверенно сказал повар. «Да, нет, если не от австрияков, от каких-нибудь мусульман. Что ли, турок или сарацин», – возразила девушка, глянув на дверь сарая, где давно уже затаился наш пиротехник. «Не от вестготов?», – предположил испанец, который, судя по всему, теперь тоже стал путаться во временах. Он, кажется, еще назвал этрусков, а финн припомнил викингов.
Собственно, гадать можно было до бесконечности. История отнюдь не мой конек, но кто ж не знает, что этот благодатный край был в течение полутора, как минимум, тысячелетий вроде как проходным двором для бесчисленных оккупантов, сменявших один другого? Очень уж лакомый кусочек для кочевой гопоты и великих держав. Но, как я сообразил, в данном случае, скорее всего наш городок отвоевал независимость у соседнего, чуть покрупнее, стоявшего на крутом холме милях в пяти к западу. (В ясную погоду я мог разглядеть из окна венчавшие холм руины княжеской резиденции). По крайней мере, ежегодные баталии велись именно меж этими двумя городами, – в память о когда-то состоявшейся битве. Кто в ней победил и даже какой из городков у которого отстоял свободу наверняка путались и сами комбатанты, учитывая неисторичность сознания здешних аборигенов, которую я уже отмечал многократно. Сперва это были сражения в самом прямом смысле, – хотя и бутафорским оружием, но жестокие. Обходилось без трупов, но травматизм, по словам нашей хозяйки, был очень высок: здешние костоправы потом еще месяц вправляли вывихнутые челюсти, накладывали лубки на сломанные в битве конечности, суровой ниткой зашивали рваные раны и т. д. Кому-то могли в бою и глаз выбить, и ребра переломать, и почки отбить, а уж двух-трех передних зубов не досчитывалось чуть не все мужское население в округе. «Французик, – вдруг сказал бельгиец, с усмешкой, однако доброжелательной, – был настоящим героем, рыцарем без страха и упрека. Несчесть сколько носов расквасил и зубов повышибал». Тут девушка лукаво глянула в мою сторону, видимо, чуяла мой жгучий интерес к местной легенде. А меня, признаться, боевые подвиги Французика вовсе не удивили: она ж сама поминала о его юношеских проказах, а, как знаем, из грешников чаше выходят праведники, чем из тех, которые ни то, ни сё. Скажем, вроде меня.