Александр Чуманов – Творческий день. Воспоминания, написанные загодя. (страница 14)
И, превозмогая годы, задаюсь я им всё чаще и чаще, попробуйте тоже, и, если никогда раньше не пробовали, вполне возможно, вас потрясут недоступные прежде панорамы бездн. Но сдаётся мне, что призыв этот никогда не будет в должной мере расслышан, ведь наверняка были взывающие и до меня. И население подлунной общаги продолжит дружной колонной шагать по пути прогресса, точнее, того, что по вековечной роковой привычке именуется прогрессом.
Однако взывать надо. Хотя бы затем, чтобы потом, когда сделаются очевидными всем поголовно самые последние и для каждого одинаковые перспективы, никто не попрекнул взывавших в том, что не взывали. Впрочем, всё равно попрекнут. Да ещё распнут под каким-нибудь высосанным из пальца предлогом, не позволив эстетически насладиться грандиозным финальным зрелищем. Хотя, как уже говорилось, вовсе не факт, что оно запланировано…
Есть у меня старый знакомей по имени Иван, по профессии врач-уролог. Мы — соседи по гаражам, но когда случается двигаться навстречу друг другу вдоль гаражного ряда, Ваня метров за сто начинает энергично крутить головой, рискуя даже запнуться о какой-нибудь предмет. Он упорно ведёт себя так, будто за ночь по сторонам от дороги появилась масса интересных вещей.
А я ему всё равно, когда поравняемся: “Здорово, Иван!” И в следующий раз — опять: “Здравствуйте, Иван Васильевич!” И впредь так буду. Довожу человека, как говорится. Самым издевательским образом. То есть, как вы понимаете, я ему — враг. А он мне — нет. Была нужда. Ведь ни я ему, ни он мне серьёзной гадости сделать не можем.
Правда, я в таком возрасте пребываю, когда уже имеет смысл дружить с людьми в белых халатах, искать с ними дружбы. С урологом — тем более. Но как с Ваней подружишься? Пытался выяснить причину его ко мне отвращения, чтобы искренне покаяться, прощения испросить, до только нарвался на злобное неразборчивое шипение. Неоднократно свалку памяти ворошил, но вспомнил одно только: Иван тогда пьяный был, отмечал в гараже завершение высшего образования, переход из фельдшеров во врачи, а я всего-то позволил себе вслух усомниться в достаточной эффективности заочного медицинского…
Но после этого я у него на приёме был. И всё нормально, он надел на палец такой специальный маленький гондончик да как засунул мне в специальное диагностическое отверстие! Я аж взвизгнул и подпрыгнул. И тогда же твёрдо решил: ни за что, никогда больше! Хотя, конечно, если заболит нестерпимо, куда денусь. Только я не слышал, чтобы этот орган, который проверяют пальцем, сильно болел, он вроде бы не столько физические, сколько моральные муки доставляет, которые я уже давно приготовился без истерики пережить.
Так что плевать мне на Ивана. В конце концов, если прижмёт, свет клином на нём не сошёлся. А только поражаюсь — до чего безмысленно живут даже некоторые с высшим образованием люди, совершенно не задавая себе никаких вопросов, поступки собственные не анализирую, обходясь, по существу, лишь инстинктами, которые на пальцах одной руки перечтёшь, да элементарными навыками!..
Опасения за ближайшую судьбу родного этноса сделались в последнее время общим местом. И сдается, что большинство опасающихся в глубине души надеется на несбыточность собственных роковых прогнозов. И это правильно, ибо как продолжать быть, если не сомневаться.
И тысячекратно названы уже причины нашего столь плачевного состояния, столь удручающих перспектив: пьянство, неумение и нежелание подобающе эпохе глобализма трудиться, разгильдяйство и бездорожье. И даже — утрата как персонального, так и общенационального инстинкта самосохранения!
И будь ты хоть сколь пламенный патриот, но если не совсем глух к логике и рассудку, если привык и умеешь сам себе вопросы задавать, как и отвечать на них, то при всём рвении полноценных возражений не найдёшь: да, действительно, и пьянство окаянное, и бестолковщина жуткая, и лень липучая. И вроде выходит, что поделом нам…
И уж не от этой ли безнадёги в нашей вялотекущей постсоциалистической реалистической литературе такое значительное место занял “бесшабашно-унылый” стиль, который доктора и кандидаты филологии, вероятно, именуют как-нибудь иначе. Этот стиль ничего общего с элитарными загибами не имеет, но приверженец оного словно бы даёт публике понять: “Ничего у меня в организме пока не болит, но почему-то всё мне стало по фиг, и от этого не только я сам вскорости загнусь на хрен, но и вы, искренне мною любимые, недолго без меня протянете!”
Довлатовщина, короче. Да ведь и сам я аналогичному творчеству предаюсь, правда, эпигоном Сергея Довлатова — человека, кстати, не более русского, чем я, — считаться не могу. Потому что мы где-то в одно время начинали, и мой стиль с той поры не претерпел радикальных изменений…
Ну, что ж, вздыхает элегически кто-нибудь, явно или тайно не причисляющий себя к гибнущему на глазах этносу: таков закон природы. Слабые и не умеющие приспособиться к меняющимся условиям, не выдерживающие, таким образом, честной конкуренции с более жизнеспособными, и должны уступать жизненное пространство. Хоть в ту же Библию загляните — где они нынче, все эти даки да финикийцы, сарматы и галатеяне, где надменные и чванливые римляне (нынешние янки?), ведь не величать же ими нынешних итальянцев, не в обиду будь сказано?
Все исчезли бесследно. Как примитивные какие-нибудь неандертальцы. Как юные в сравнении с ними, довольно попившие некогда русской кровушки хазары да печенеги, как сопоставимые могуществом с римлянами или даже превосходящие их татаро-монголы.
И тем более не возразишь по существу, разве что не удержишь естественных, однако не имеющих доказательной силы эмоций. И слабо утешает то обстоятельство, что, скорей всего, не следует в ближайшем будущем ждать большой истребительной войны, хотя сравнительно недавно это сильно ослабило культивировавшийся десятилетиями психоз, что внуки наши в меру скромных своих сил успеют ещё, может быть, потомство дать.
Всё меньше, вероятно, наших неаристократических черт лица будет воспроизводиться, всё меньше в титульном языке будет оставаться понятных нам слов, сойдёт на нет привычка составлять разветвлённые сложноподчинённые предложения, причуда склонять существительные, прилагательные и кой-какие другие части речи аж в шести падежах.
Конечно, некоторые корни, приставки, суффиксы и окончания ещё долго будут острыми выступами своими цепляться за трепещущую на ветру ткань времён, но знать будут об их происхождении лишь представители странной профессии, традиционно оплачиваемой ниже прожиточного минимума. Если, конечно, представители сами не вымрут поголовно раньше всяких слов и предложений, даже раньше несчастных знаков препинания, уже сейчас игнорируемых не только далёким от синтаксиса народом, но и “авангардом” русского письменного. И не будет переведено на новый язык даже самое существенное из написанного, а также воскликнутого устно на “великом и могучем”.
Но матрёшки могут уцелеть ещё на долгие века. Пельмени и блины имеют шанс. А более всего она — менделеевская сорокаградусная, ибо вряд ли без неё мыслимо какое бы то ни было грядущее…
И от отчаяния, наверное, рождаются идеи, позволяющие опровергнуть отвратительное неопровержимое: а не слишком ли мы увлеклись, превращаясь из обезьяны в человека? Может, достаточно уже превратились и пора резко умерить опасную активность, подвергнуть конструктивной ревизии замшелые постулаты, тем более что наметились явные признаки возврата в исходную нулевую точку, если не хуже?..
Трудолюбие — вещь прекрасная, спору нет. А вот некоторые уточнения хотелось бы огласить. Трудолюбие прекрасно, однако, в отличии от искусства, прекрасного само по себе, обязано отвечать на вышеназванный роковой вопрос. Тут, возможно, и кроется коренное отличие искусства от неискусства.
И очень часто оказывается, что вразумительного ответа на вопрос “зачем?” трудолюбие дать не в состоянии. А если в состоянии, то ответ выходит, отнюдь не возвышающий человека, но, наоборот, низводящий его до уровня четвероногих праотцов. А то и гораздо ниже. Ибо чего-чего, но греха невоздержанности дикая природа не знает.
А наш девиз с незапамятных времён: “Жить — лучше!”, однозначно прогрессивный ещё совсем недавно, вы не заметили, на глазах становится опасным, как заклинивший акселератор? И уже многим ясно, что лучше жить, чем жить лучше. Что альтернативы более никакой не существует, если не считать “жить — не жить”, причём в глобальном смысле.
Но продолжают тратиться титанические усилия миллиардов на то, чтобы всё сытнее и всё слаще жрать, мучительно и с ущербом для здоровья потом сбрасывая лишний вес, а также совокупляться со всем, что шевелится, мыслимыми и немыслимыми способами. Потреблять, одним словом, всё и вся, чтоб в идеале больше никому ничего не досталось.
А плечом к плечу с бесом потребительства следует бес наживы, не лимитированный, в отличие от попутчика своего, даже естественными пределами.
И одержимых этими бесами немало уже расплодилось в нашей местности, они все без исключения мнят себя редкими умниками, однако пуще крестного знамения, хотя собственные лбы крестят напоказ и размашисто, боятся вопроса “зачем?”, наловчились не ставить его перед собой вообще, а скорее, никогда и не умели это делать.