Александр Чуманов – Обезьяний остров (страница 43)
Мардарий, как оказалось, Вульфович, в резиденцию его не пригласил, назначил встречу в неофициальной обстановке, то есть на дереве. И так разъяснил:
— Ты, Арнольдыч, не обижайся, а вникни. Думаешь, твои прошлые дела совершенно забылись? Забылся, думаешь, тот грохот корабельной восемнадцатидюймовки? Нет, никто ничего не забыл. И пока ты живешь тихо, не высовываешься, все молчат. Но если ты будешь претендовать на что-то — я не гарантирую. Запросто может кто-нибудь поднять вопрос. Так-то.
Ну чего нос повесил! Зачем тебе эта дурацкая повязка? Живи, Арнольдыч! Баба у тебя хорошая. Друзья тебя не забудут, в меру возможностей… Чего еще?
Или, может быть, ты хочешь повторить свой забег в сторону моря и дальше за горизонт? Может, планируешь плавсредство изготовить? И думаешь, в чине младшего председателя у тебя будет больше возможностей? Нет. Ошибаешься. Впрочем, на этот счет я тебе уже, кажется, разъяснял однажды.
Иди. Мое отношение к тебе — прежнее. Думаю, Роберт тоже тебя уважает. Хотя и разочаровал ты всех в тот раз…
— Да вы-то чем лучше?! Не надоело всю жизнь думать одно, а говорить другое? Не надоело всю жизнь на Систему кивать? Кто-нибудь пробовал ее сломать? Может, она не такая уж и прочная? Может, толкни — и повалится?
— Может. Теоретически. Только, если эту свалишь, надо ведь будет другую создавать. А где уверенность, что получится лучше? Нет такой уверенности…
Прошло девять лет. Борис Арнольдович активно участвовал в жизни общества и был в целом доволен судьбой. Он имел успех на самодеятельной сцене, убедительно спорил на диспутах, если, конечно, дело не доходило до ярлыков, тут он сразу отступал в тень, сочинял стихи, наслаждался мастерством неувядаемого маэстро Фогеля.
Тут-то и началось странное. Сперва сны о давно и, как представлялось, безвозвратно утраченном, потом сны, по отчетливости соперничающие с явью, потом видения наяву и, наконец, неопровержимое осознание того, что его, Бориса Арнольдовича, место в Советском Союзе не пустует, не пустовало никогда!
Казалось бы, это должно было окончательно успокоить Бориса Арнольдовича, окончательно примирить его с обстоятельствами. Но почему-то вышло совсем наоборот. Почему-то вдруг вспыхнула в сердце совершенно абсурдная ревность к самому себе, вдруг засвербило хотя бы ненадолго попасть в Советский Союз, в родной город и похвастаться, вот, мол, какой я стал, не просто технарь полуграмотный, а стопроцентный интеллигент, затеять разговор типа: «А вы вот это читали? А это? Как?! Вы даже этого не читали?!» А они бы: «Какая противная обезьяна, а говорит!» А он бы: «Ха-ха-ха! Что вы понимаете в истинной красоте! Сами вы обезьяны!» А они бы…
Ну, в общем, так распалял себя Борис Арнольдович все более и более, и некуда было этим чувствам деваться на тесном Острове, в тесном параллельном мире…
…В тот день Борис Арнольдович проснулся раньше всех. Еще весь Город спал, и птицы спали, и тигры. Сразу вспомнилось вчерашнее. Как это она сказала: «Боря, кажется, у нас будет маленький!..» Кажется! Маленький! Черт возьми!
Если пацан родится человеком, а не обезьяной, надо будет пробиваться к людям. Мать, конечно, тоже с собой возьмем. Если захочет. А если не захочет — ее дело.
А человек должен быть человеком. Хватит того, что я, дурак, застрял здесь, на этом Острове. Подумать только — девять лет! Как один день. Сказал бы кто тогда, вначале. Удавился бы на первом фикусе. Или тиграм бы отдался. А вот прожил — и ничего. Но пацана спасу. Жизни не пожалею! Решено!
С чего он, собственно, взял, будто у них с Нинелью непременно пацан родится? А наверное, с того, что в родном мире у него с Натальей к тому моменту пацан уже рос. Относительно решимости именно теперь сделать поворот в судьбе, то она тоже была подкреплена основательно. Дело в том, что предыдущий сезон дождей был особенно богатым на осадки. Если бы их кто-нибудь считал, то насчитал бы две, а то и три среднегодовых нормы.
Малые островные речки в период разлива превратились в самые настоящие реки. Они подмывали деревья и бесцеремонно волокли их в океан. Те цеплялись ветвями и корнями, но тщетно. Вот какая была глубина.
За деревьями со смутным чувством тревоги и тоски полюбил наблюдать Борис Арнольдович, похожий на дикую утку, воспитанную в неволе и следящую за полетом осенне-весенних стай. Так однажды его внимание и привлек некий предмет, высунувшийся из песка. Как раз в устье одной из речек. Мол, что это там чернеет и чернеет такое подозрительное, паводком обнаженное?
Борис Арнольдович спустился с дерева. Подошел. Боже! Это была пластиковая шлюпка. С веслами.
Трясущимися руками Борис Арнольдович закопал обратно шлюпку, озираясь, забрался на дерево. Дождь шумел как ни в чем не бывало, и нормальные четверорукие в такую погоду не шлялись по необжитой местности, а сидели по своим гнездам.
Словом, Бориса Арнольдовича никто не видел, а следовательно, никто не подсмотрел его тайну. И он потом все думал, что не иначе как сам Господь Бог подталкивает его, кидает бревна в реку, видит, что это не оказывает на робкого человека достаточного воздействия, и идет на крайность — подсовывает готовую шлюпку. Спрашивает как бы: «Ты чего, Борис? Или ты хочешь, чтобы Я подогнал к берегу небольшой катерок с работающим мотором да чтоб тебя еще внесли на борт в белом паланкине? Не слишком ли много ты от Меня хочешь, Борис? А сам-то что?»
Так все враз и сошлось — шлюпка, будущий ребенок, наладившаяся телепатическая связь с двойником, которая, по-видимому, вполне могла наладиться и раньше, догадайся они оба о ее возможности. Но как о таком догадаешься?..
Однако ребенку еще предстояло родиться, а Борису Арнольдовичу еще предстояло за долгие месяцы не отменить решение, принятое в это великолепное утро.
Проснулась Нинель. Выползла из кокона. Лицо ее было серым и недовольным.
— Плохо спала, что ли?
— Плохо. Все твои бредни обдумывала. Да тошнило с вечера. И посейчас еще… Ну что, орхидей пожуешь?
— Да не хочу я твоих орхидей! Дались тебе эти орхидеи! Умертвить хочешь?
— И умертвлю, если дурь из головы не выкинешь! Попомни мои слова. Я дважды вдовой быть не собираюсь. Давай, иди сюда. Искаться будем.
Борис Арнольдович не стал перечить жене. Молча повиновался. В конце концов ее дурное настроение подтверждало, что она действительно беременна. А если это так, то нужно многое прощать и многое терпеть.
Сперва Борис Арнольдович без энтузиазма пошарил в чуть тронутом проседью меху, потом жена принялась за него. Она, как всегда, была усердней и добычливей.
— Что-то ты совсем, друг, запаршивел, — ворчала Нинель, не прерывая работы, — развел блох больше всякой нормы. Совсем без них не бывает, но такое количество тоже ни к чему. Что ли, заботишься о моем пропитании на случай неурожая?
— Господи, я-то при чем? — вяло вознегодовал Борис Арнольдович. — У меня их вообще ни одной не было! От тебя же все пришли, ты же и насмехаться! «Запаршивел», главное дело. Давай-ка лучше позавтракаем, что там у нас осталось?
И Борис Арнольдович привычно-бесцеремонным движением сунул руку в карман жены.
Так они нередко беззлобно переругивались по утрам. Тоже своего рода зарядка.
Опять получили на КПП рюкзаки, не спеша двинулись на свою делянку. Не спеша паслись до полудня, там, как всегда, немного почитали, поспали, проснулись. Наконец Нинель не утерпела.
— Борь, а Борь, а что сейчас в Советском Союзе происходит?
— Разве тебе интересно?
— Ну как, все-таки…
— Да ничего особенного. Весь народ стоит на трудовой вахте, а я сижу над спецификациями. Тоска смертная. До конца рабочего дня еще два часа. А я, честно сказать, сейчас бы с удовольствием какими-нибудь спецификациями занялся!.. В охотку. А тому, видишь ли, надоело. Поскакал бы по деревьям, как я…
Впрочем, спецификации у них теперь какие-то не такие. Мне не известные. Шутка ли, девять лет! Считают на машинках. Мы в свое время на логарифмических линейках шуровали. Туда-сюда, вжик-вжик.
— А он тебе сейчас какие-нибудь сигналы подает?
— Ага, подает. Мол, молодец, самое время для связи выбрал, всегда, мол, так после обеда на связь и выходи, а еще можно вечером перед сном.
А в другое время просит не беспокоить, боится под машину попасть или в дурдом. Вообще очень переживает, что со мной связался. Жил себе и жил. Говорит, что мы оба с ним сошли с ума. Поскольку если не сошли, то приходится признать, что мир гораздо сложней, чем всегда казалось. А кто согласится на сложный мир, если можно обитать в простом?
Все, говорит, прекращай связь. Надо ему работу доделывать и домой. Прощается. Все.
— Подожди, подожди, Боря, — это опять любопытная Нинель, — спроси про Наталью, рассказал ли он ей про тебя, и она что на это сказала?
Но Борис Арнольдович уже отключился.
— Нет-нет, что ты! В другой раз спрошу, неудобно, сказано же! Нехорошо лезть человеку в голову, когда он этого не хочет!
— Ну и пожалуйста, не больно-то охота слушать эту ахинею! — обиделась Нинель.
Несколько минут Борис Арнольдович и Нинель молчали, приводя в порядок свои чувства, чуть вышедшие из берегов, а потом заговорили снова, но уже на другую тему. Начала Нинель.
— Слушай, я все о нашем будущем ребенке думаю, — голос Нинели был задумчив и полон сомнений. — Ладно, если родится такой же мохнатенький, да хвостатенький, да с мешком на животике… Словом, ладно, если родится нормальный ребенок. А если ребенок в тебя пойдет?