Александр Чуманов – Дело прошлое (Двадцать лет спустя) (страница 1)

Александр ЧУМАНОВ

Дело прошлое

(Двадцать лет спустя)

Да ещё один подзаголовок, ей-богу, напрашивался: “Сказки временных лет” по аналогии с основным историческим документом о Древней Руси — “Повестью временных лет”, автором которой считается монах Киево-Печерского монастыря Нестор, утверждавший, в частности, что св. апостол Андрей доходил до Ильменя, и, стало быть, Русь узнала христианство задолго до крещения в десятом веке. А я, на документальность не претендуя, но полагая, что конец восьмидесятых и девяностые годы прошлого века можно смело считать также весьма “временными летами”, называю моё сочинение “сказками”. Хотя, если честно, это мои личные “неликвиды”, не опубликованные вовремя по тем или иным причинам…

А потом всё это вроде бы безнадёжно устарело, осело в домашнем архиве, казалось, навсегда. Но вдруг, в очередной раз попавшись на глаза, заставило взглянуть на себя конструктивно да, что называется, по-хозяйски. И подумалось: “В конце концов, за двадцать истекших лет я же чему-то да научился, что-то новое узнал и понял по-новому! А ну-ка…”

И — пожалуйста.

Жена периодически принимается ругаться.

— Это не дом, это какой-то проходной двор! — кричит она во всю свою громкость.

Я пытаюсь отмолчаться.

— Ну, за что только мне такое наказание! — выводит она колоратурным сопрано.

“За грехи твои тяжкие”, — отвечаю ей про себя.

— Вы только поглядите, люди добрые, на этого ирода!

“Интересно, откуда современные бабы такие слоганы берут?”

А вслух говорю самое веское, что могу сказать:

— Алкашей в дом не вожу, с интердевочками не знаюсь, какого тебе рожна ещё надобно?

И фонтан иссякает. Он ещё некоторое время бурлит и клокочет, но уже как бы внутренне. И вот журчит неназойливо ласковый прозрачный ручеёк…

Дело в следующем. Городишко у нас маленький, ни гостиницы, ни постоялого двора, ни караван-сарая нет, а меня все знают, хоромина моя — ого. Вот и набиваются на постой всякие странствующие, праздношатающиеся да путешествующие. Разве откажешь?

И вот, например, как-то утром будит меня невнятный, но достаточно бесцеремонный шум за окном. Не продрав ещё глаз, выглядываю: батюшки-светы! Караван бедуинов у ворот расположился. Пыль до неба, погонщики гортанно покрикивают, туда-сюда снуют, верблюды орут.

Одеваюсь, выхожу, естественное раздражение притушив, кланяюсь, как в кино, по восточному обычаю. Ну, и слова подобающие сами собой как-то находятся.

— Мир вам, правоверные, — говорю бедуинам, — да продлит Аллах ваши дни!

— Мир, мир, — отвечают мои магометане, — здорово, Африкан, сбегай-ка давай в слесарку, скажи, чтобы колонку срочно починили, верблюд?в, понимаешь, поить нечем, а нам ещё девять дён по пескам переть.

И хотя сам-то я уже месяц безропотно доставляю себе воду с параллельной улицы — у меня для этого фляга да специальная тележка имеются, но тут фляжкой, конечно, не навозишься, — беру газовый ключ, сдвигаю чугунную крышку, лезу. Слесарей-то, когда надо позарез, не дозовёшься же…

Вечером бедуины жгут костры до неба, поют свои заунывные бедуинские песни, мы с женой, где слова знаем, подтягиваем самозабвенно. И мерещатся нам барханы до самого горизонта, струящееся над песками марево, ящерки разбегающиеся из-под ног, словом, всё то, что мы видели по телевизору, и чего нам в натуре, скорей всего, никогда не видать.

— Неудобно, — шепчет жена, волевым усилием возвращая себя из мысленного кинопутешествия, и толкает меня в бок, — зови кочевников в дом, там двенадцатая серия “Ментов” начинается, им, небось, тоже интересно, что дальше.

“Вот так всегда, — рассуждаю по обыкновению молча, — а завтра я один виноват буду, что эти кочевники палас истоптали, их же не заставишь разуться — неудобно, опять же, — да, главное, они и так босиком”.

Вслух же говорю:

— Попрошу в дом, многоуважаемые, двенадцатая серия “Ментов” начинается! Если же кто из вас не видел предыдущие одиннадцать — ничего страшного, этот сериал можно с любого места глядеть.

А после фильма объявляют вдруг внеочередной выпуск “Клуба бедуинов”. И рассказывают про Аравийский полуостров. Так что в этот вечер постояльцы наши будто дома побывали. После передачи у многих на глазах слёзы. И жмут мне растроганно руки. Будто я телевидением командую. Чудаки…

Утром караван уходит. Мы стоим на крыльце — провожаем дорогих гостей. Просим не забывать, звонить, писать письма. Жена долго-долго машет вслед каравану синеньким скромным платочком, глаза у неё на мокром месте, да и мои — почти…

А потом она обводит растерянным взглядом наше перевёрнутое вверх дном жилище и начинает сокрушаться, быстро выходя на режим максимальной громкости:

— Это не дом, это какой-то проходной двор!

“Скорее уж — постоялый…”

Под вечер глядь — барражируют над огородом семеро ангелов. Словно бы в нерешительности.

— Можно, можно! — кричим хором и делаем приглашающие жесты. Потому что всё равно ведь приземлятся уже, так чтобы хоть — не на грядки.

Один за другим, не раздумывая ни минуты, производят посадку на указанное место. Во двор. Тесновато немного, уж очень размах крыльев большой, но ничего: один сядет, крылья за спиной уложит и — в сторонку. Тогда только следующий заход делает. Конечно, все — усталые, голодные, потрёпанные. Объясняют, что гроза прихватила.

— Ну, что ж, с грозой, конечно, шутки плохи, хоть до кого доведись, располагайтесь, ребята, отдыхайте…

Жена быстренько подсуетилась, супу с мясом налила, второе — тоже с мясом, чаёк заварила, к нему — печенюшки. Ну, и поллитру, которую правоверные давеча не велели даже открывать. В общем, что в доме было — то и на стол. “Яичек, — шепчет, — ещё набью с салом, если не прохватит”.

А гости скоромное не едят. Глаза, подмечаю, заблестели при виде мяса да выпивки, но — боятся.

— Нам бы, — тоскливо так пояснил один, — калачей да квасу.

— Чего нет, того нет, — отвечаю, — да вы не бойтесь, ребята, никто ведь не узнает.

— Бог всё видит… — вздыхают пернатые.

— А вот у меня в армии помкомвзвод был такой вредный, просто — сохрани и помилуй, но и то в положение входил. Делал скидку, если причина уважительная, — привожу подходящий случаю пример.

— Со стихией боролись, чуть не пропали, можно сказать… — подсказывает моя.

Подействовало, похоже. Вот что значит своевременный пример из жизни. Переглянулись гости со значением да и принялись восстанавливать силы. Притом бойко так! Выпили — опьянели с непривычки — псалмы давай петь. На то ж она и водка. Тоску нагнали — хоть вешайся.

— Других, что ли, песен не знаете, ребята?

Беру гитару:

— “Возвращаюся с работы, рашпиль ставлю у стены…”

А жена мне локтем — в бок. Да со всей силы. Я аж икнул.

— Ты чего?! Больно же! — Но сам уж сообразил: действительно, перебор, пожалуй. — Нет, лучше я вам стишок собственного сочинения прочту. И как бы — про вас:

Пролетали в небе ангелы — пух роняли в колыбель. Брали воду в тёплом Ганге ли, во студёной Колыме ль. Обращались в тучи-облаки и порою по весне приходили в странном облике наяву или во сне. И на ангельском наречии речи страстные вели. Но ответить было нечего обитателю Земли. Он — ни “бе” ни “ме” по-ангельски, лишь по фене “бе” и “ме”. Он Вараввою Котангенсом коронован в Бугульме.

Покивали вроде как понимающе-сочувственно, однако от комментариев воздержались. И я поостерёгся спрашивать.