Александр Чудинов – Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799 – 1800 (страница 11)
«Необходимо, гражданин генерал, 300 тыс. ливров ежемесячно для содержания всех служб и выплаты гарнизону жалованья, с чем уже имеются серьезные задержки. Ведь здесь всё еще только предстоит сделать, а ничего не делается бесплатно. Сообщение с городом прервано и по суше, и по морю, из-за чего торговля находится в величайшем застое, и таможня, единственный источник наших поступлений, ничего не дает. Придите же к нам на выручку, гражданин генерал»[86].
Пять дней спустя, 20 августа, Клебер повторяет эту просьбу: «Совершенно необходимо, гражданин генерал, чтобы вы оказали нам помощь суммой денег, достаточной для оплаты всех тех служб, которые вы от нас требуете»[87].
По мере установления более или менее надежного сообщения по суше между Александрией и Каиром, куда войска Бонапарта вступили 22 июля, письма от главнокомандующего стали поступать более регулярно, однако они, похоже, не слишком обрадовали Клебера. Во всяком случае уже в его ответе от 23 августа на послание Бонапарта заметна некоторая напряженность:
«Вы были бы несправедливы, гражданин генерал, если бы приняли ту горячность, с которой я перечисляю наши нужды, за признак слабости или упадка духа. Я вам уже сообщал, что произошедшее 14-го [термидора, или 1 августа; имеется в виду гибель французской эскадры. –
По всей видимости, в каком-то из писем главнокомандующего Клебер разглядел обидный для себя намек на якобы проявляемое им малодушие, что и вызвало с его стороны столь велеречивую реплику. Я не вижу иного объяснения для такой, обычно не свойственной Клеберу, высокопарности в сугубо деловой переписке. Тем более, как мы далее увидим, он обычно переходил на возвышенный тон именно под влиянием обиды. Правда, ни одно из сохранившихся посланий Бонапарта того времени вроде бы не дает оснований для такой реакции, но совсем не факт, что до нас дошли все подобные документы.
Впрочем, и те, что дошли, показывают, что напряжение между двумя корреспондентами не только существовало, но и постепенно нарастало. Получив процитированное мною выше письмо Клебера от 11 августа, где тот интересовался, не заболел ли часом Бонапарт, раз не пишет столько дней, последний не без сарказма ответил: «Я благодарю вас, гражданин генерал, за проявленную вами заботу о моем здоровье. Оно, могу вас заверить, никогда не бывало лучше». А всего через несколько абзацев, опять вернувшись к теме здоровья, на сей раз уже своего визави, Бонапарт в ответ на просьбу разрешить Клеберу вернуться в свою дивизию не слишком деликатно замечает: «Вы понимаете, что ваше присутствие всё еще необходимо на том посту, который вы сейчас занимаете. Как видите, полученная вами рана обернулась для армии благом»[89].
Больше всего Бонапарта раздражала та самостоятельность, которую командующий округом Александрии проявлял в финансовых вопросах, изыскивая всё новые способы решения стоявших перед ним проблем. От письма к письму тон Бонапарта становится всё более жестким: «Я не одобряю, гражданин генерал, принятой вами меры по удержанию у себя 15 000 ливров, отправленных мною генералу [sic!] Гантому. Я прошу вас, если он еще в Александрии, вернуть их ему»[90]. Контр-адмирал Оноре Жозеф Антуан Гантом командовал тем, что после сражения при Абукире осталось от французской эскадры. Разумеется, Клеберу на месте было гораздо виднее, чем Бонапарту из Каира, как лучше использовать имевшиеся скудные средства для покрытия наиболее острых на текущий момент потребностей войск, но Бонапарт не желал терпеть проявления излишней, на его взгляд, самостоятельности подчиненных. Тем более если это касалось военачальника, существенно превосходившего его по возрасту, времени производства в чин и боевому опыту. Роль генерала Лешеля, лишь сугубо номинально осуществлявшего в Вандее руководство Клебером, Бонапарта явно не привлекала. Однако и Клебер был готов выносить нажим со стороны молодого главнокомандующего только до определенной степени, а далее мог последовать взрыв. И взрыв последовал. Детонатором к нему стало письмо Бонапарта от 1 сентября:
«Гражданин Ле Руа[91] мне сообщил, что все мои распоряжения относительно флота оказались невыполнимы из-за вашего решения использовать отправленные ему мною 100 000 франков на другие цели. Вы должны после получения этого приказа немедленно вернуть 100 000 франков флоту и больше никогда не противодействовать сделанным мною распоряжениям, поскольку они определяются мотивами, о которых вы, не находясь в центре, не можете знать.
Администрация Александрии потребляет в два раза больше средств, чем вся остальная армия. Госпитали, в которых у вас не более 1000 больных, стоили и стоят намного больше, чем все госпитали армии.
Не думаю, что в каком-либо из разнообразных приказов, которые я вам отдал, вам было дозволено самому решать, брать или нет контрибуцию под видом займа с купцов Александрии. Поэтому, если вы задержали ее взимание, я попросил бы вас немедленно принять меры для возобновления ее сбора. Какие бы неудобства это ни вызывало, у нас в настоящий момент нет другого способа существования»[92].
В подобном тоне разговаривать с Клебером не позволял себе никто, тем более молодой человек, почти годившийся ему в сыновья. И реакция не замедлила последовать:
«Я только что получил ваше письмо от 15-го [фрюктидора, или 1 сентября].
Мне надо было ожидать вашего недовольства из-за 100 000 ливров, которые предназначались флоту и которые я употребил для оплаты иных служб, хотя я и находился тогда в крайне затруднительном положении, что, возможно, должно мне послужить оправданием. Однако я не думал, что заслужу упрека за управление финансами. Если это правда, гражданин генерал, что Александрия расходует средств вдвое больше остальной армии, оставляя за скобками взимаемые в других местах реквизиции, которые здесь никогда не проводились, и те средства, которые здесь постоянно приходится выделять инженерным войскам, артиллерии и флоту, то было бы правомерно сделать вывод, что тут имеет место постыдное расточительство.
Вследствие этого главный казначей армии обязан строго расследовать деятельность здешнего комиссара и лишить его всякого доверия, пока тот не оправдается. И мои собственные действия должны быть проверены, чего я официально требую.
Вы, гражданин генерал, когда составляли это письмо, забыли, что вы высекаете в скрижалях истории[93] и что вы пишите Клеберу. Не допускаю, однако, что вы имели при этом какую-либо заднюю мысль, ибо вам бы не поверили.
Я жду, гражданин генерал, возвращения этого курьера с приказом мне сложить полномочия не только в Александрии, но и в армии вообще до тех пор, пока вы не будете лучше осведомлены о том, что здесь происходило и происходит. Я приехал в Египет отнюдь не для того, чтобы сделать себе состояние. Я везде гнушался этим. Но я никогда не позволял и впредь не позволю питать в отношении меня какие-либо подозрения»[94].
Бонапарт неожиданно оказался перед угрозой потери самого опытного из своих генералов. За желанием Клебера сложить временно свои полномочия вполне могло последовать и прошение об окончательной отставке. Хотя Восточная армия находилась за тысячи километров от Франции и была отрезана от метрополии английским флотом, практика ухода в отставку старших офицеров и чиновников там действовала точно так же, как и во всех остальных армиях Республики. Для получения отставки и разрешения вернуться на родину требовалось лишь представить весомый аргумент, каковым, к примеру, могло стать плачевное состояние здоровья. Именно под таким предлогом, сложив свои полномочия, уехали во Францию главный казначей армии С. А. Ф. Сюси де Клисон, командующий кавалерией генерал Т. А. Дюма (отец автора «Трех мушкетеров») и еще целый ряд других участников экспедиции.
Несмотря на то что путь во Францию был сопряжен с риском попасть в плен к неприятелю, число желающих покинуть негостеприимный Египет не уменьшалось, и Бонапарту 9 декабря 1798 г. даже придется специальным приказом приструнить врачей армии, чтобы они впредь не проявляли чрезмерную, по его мнению, снисходительность при выдаче справок о состоянии здоровья[95]. Клеберу же после его ранения в голову получить такое разрешение и вовсе не составило бы труда. Однако Бонапарту он был крайне необходим в армии, причем не только как опытный командир, но и как человек, имевший непререкаемый авторитет у солдат и офицеров, ранее служивших в Германской армии (она появилась в 1797 г. после слияния Самбро-Маасской и Рейнско-Мозельской армий). Эти соратники Клебера по кампаниям 1794–1796 гг. составляли примерно половину Восточной армии. Они, в отличие от солдат, ранее воевавших в Италии и составлявших вторую половину Восточной армии, не знали Бонапарта до Египетской экспедиции и особого пиетета к нему не испытывали. Отставка же и отъезд Клебера, которого они любили и которому доверяли, бесспорно, произвели бы на них деморализующее воздействие. Прекрасно понимая это, Бонапарт резко сдал назад: