Александр Чубарьян – Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни (страница 19)

Пребывание в бюро МКИНа дало мне возможность не только улавливать направления и тенденции развития исторической науки, но и воочию увидеть расстановку сил и взаимоотношения между представителями разных стран. Общее единство не исключало человеческих страстей и исторических наслоений. Одним из проявлений этого были порой довольно острые разногласия (иногда в весьма раздраженной форме) между тогдашними президентом МКИНа англичанином Тео Баркером и генеральным секретарем Элен Арвейлер.

В разделах воспоминаний о моих контактах с британскими и французскими историками я рассказываю об этих видных представителях мировой исторической науки. Но здесь все же упомяну, что англичанин Баркер был человеком весьма уравновешенным, спокойным и хладнокровным; в то время как француженка Арвейлер отличалась нравом весьма эмоциональным и порой взрывным. Разногласия между ними возникали довольно часто и иногда в острой форме. Конечно, было бы преувеличением связывать это с историей взаимоотношений между Англией и Францией с древних времен. Но все же во время этих «дискуссий» меня не покидала мысль, что англо-французская напряженность, возникшая еще в раннее Новое время, продолжается в какой-то форме и поныне.

Разногласия между президентом и генеральным секретарем возникали по разным поводам, иногда и по второстепенным организационным вопросам. В некоторых случаях члены бюро МКИНа были вынуждены искать какие-либо согласительные формулы и слова, чтобы смягчить или сгладить противоречия. Помню, что в качестве медиаторов обычно выбирали А. Гейштора и меня.

Вообще опыт общения с членами бюро, особенно в конфликтных ситуациях, был для меня чрезвычайно полезен и интересен. Англо-французские отношения, даже на личностном уровне, видимо, имели длительную историю и традиции. В нашем случае англичанин Тео Баркер и француженка Элен Арвейлер были представителями интеллектуальной элиты обеих стран, они были неизменно вежливы; мы вместе обедали, говорили о разных вещах, смеялись и прочее, но за этими вполне жизненными и обыденными проявлениями чувствовалось явное напряжение. По деловым вопросам обычно спокойный и уравновешенный Тео Баркер спорил со своим генеральным секретарем с плохо скрываемым недовольством, а эмоциональная Элен Арвейлер внешне также была предельно вежлива, но за этим чувствовалось эмоциональное напряжение, проявляемое в горячности тона и возражений.

Разногласия между ними касались различных аспектов деятельности бюро МКИНа, иногда весьма незначительного свойства. Для членов бюро часто складывалась неловкая ситуация. Мы уважали обоих наших коллег, совместно работали несколько лет, и нам было далеко не так просто занять чью-либо сторону, тем более что часто разногласия между ними касались второстепенных проблем.

Для меня, во-первых, было хорошей школой видеть наяву «западные» способы дискуссий и методы выдвижения конфликтных вопросов и их разрешения. Во-вторых, не скрою, для меня было приятным, что я рассматривался моими коллегами, весьма уважаемыми в их странах, как медиатор, как посредник в разрешении споров во влиятельной международной организации.

Говоря в более широком контексте, хочу отметить, что хотя формально бюро МКИНа в основном занималось подготовкой и проведением международных (всемирных) конгрессов, но члены бюро были хорошо осведомлены о состоянии исторических исследований в различных странах. Кроме того, бюро уделяло большое внимание деятельности международных комиссий и комитетов, аффилированных с МКИНом.

Формально бюро МКИНа собиралось один раз в год, но мы довольно часто общались между собой либо по телефону, либо путем переписки. Я пишу об этом, потому что, как мне кажется, в последние годы активность, да и в целом роль МКИНа, снизилась. По крайней мере, я это вижу из опыта своего общения с некоторыми нынешними членами бюро.

«Социалистическое» содружество историков. Единство и эрозия

Перед каждым большим форумом историков, а иногда и без связи с какими-либо крупными собраниями ученых, происходили встречи руководителей (или их представителей) исторических комитетов стран социализма. Они имели целью обмен мнениями по актуальным проблемам науки и выработки общей тактики и подходов. Как заместителю председателя Национального Комитета историков мне приходилось участвовать в большинстве из них, и я хорошо знал многих ученых этих стран.

Главная цель нашего идеологического партийного руководства состояла в том, чтобы добиваться единодушия во взглядах. Сначала казалось, что такое единство существовало, но постепенно стали выявляться различия толкований, а иногда и явные расхождения во взглядах. На каждый такой случай обращали внимание в ЦК, и он становился предметом обсуждений.

С годами стали ясно вырисовываться особые позиции венгров и румын, а затем и поляков. Даже среди «верных» болгар звучали собственные оценки македонского вопроса, сущности фашизма и т.п. И теперь, оглядываясь далеко назад, я могу определенно утверждать, что «монолитность» социалистического лагеря была далеко не столь твердой.

Ряд историков стран Восточной и Центральной Европы многими нитями были связаны с тем временем, когда в этих странах была иная общественная система, существовала многопартийность и т.п. Память о тех периодах истории и так называемая ментальность не исчезали ни из массового, ни из индивидуального сознания. И не явилось ли это одним из тех факторов, которые обусловили столь поразительно быстрый крах коммунистической системы в этих странах и их возвращение к системе свободного рынка и предпринимательства, либеральных ценностей и реальной многопартийности.

В этом плане я хотел бы вспомнить наиболее ярких людей из «социалистического лагеря», которые как раз в наибольшей степени воплощали эти тенденции. Начну с колоритного человека, частые встречи с которым переросли в нашу доверительную дружбу.

Александр Александрович Гейштор был одной из самых ярких фигур в польской общественной мысли послевоенной эпохи. Он родился в России, имел квартиру в Москве, в районе Большой Спасской. Получил блестящее образование, прекрасно говорил по-русски, на английском, немецком, французском языках, по-итальянски, знал латынь и греческий.

Он достиг высших научных административных высот в социалистической Польше, являясь в течение многих лет президентом Польской Академии наук. Он не был жестким польским националистом, но «идея Польши», национальная польская идентичность лежали в основе его общественных и политических воззрений. Но одновременно Гейштор был примером и образцом «польского европеизма», он был человеком Европы (и по образованности, и по знанию европейской истории и культуры). Он как бы впитал в себя и европейские ценности – демократизм, уважение прав человека, правовые основы и т.п.

Разумеется, эти принципы часто не совпадали с марксистско-ленинской идеологией, господствовавшей в то время в Польше, но Гейштор умел обходить острые углы, он был мастером компромисса. И когда в Польше разразился внутриполитический кризис, именно Гейштор был выбран в качестве посредника между тогдашним польским руководителем маршалом Ярузельским и движением «Солидарность».

Гейштор был одним из наиболее уважаемых и принимаемых историков в Европе. Его авторитет был чрезвычайно высок во Франции и в Германии, в Италии и в США, в Англии и в Скандинавии. В 1985 году его без колебаний избрали президентом Международного Комитета историков.

Гейштор имел еще одну важнейшую особенность – он любил Россию, прекрасно знал ее историю и искренне и твердо стремился к глубоким отношениям и связям между польской и российской (тогда советской) интеллигенцией.

Причем он имел хорошие отношения и с более либеральными, и с откровенно националистически настроенными историками. Гейштор активно сотрудничал с А.А. Зиминым и С.М. Каштановым, но в то же время я однажды был с ним на блинах у такого ортодоксального академика, как Б.А. Рыбаков.

Он хорошо знал и понимал все то, что происходило в Советском Союзе. Когда я стал ездить на заседания МКИНа (сначала вместе с Е.М. Жуковым и С.Л. Тихвинским, а затем и сам, став членом и вице-президентом МКИНа), мы много гуляли с Гейштором, обсуждая жизнь в СССР. Мы не называли многие вещи своими именами, но мне были понятны его истинные настроения и чувства. А в последние годы я хорошо помню наши прогулки по аллеям Бельведера в Вене и Трианона в Версале. В то время уже не было Советского Союза, и Польша стала иной, тогда мы с тревогой говорили о будущем российско-польских отношений.

Когда я думаю о дне сегодняшнем, то ощущаю, как Польше не хватает таких авторитетных интеллектуалов, как А. Гейштор, которые могли бы соединить «польскую национальную идею» с европеизмом и с сотрудничеством с Россией. Как много они могли бы сделать, чтобы миллионы поляков сумели бы перешагнуть через трагические страницы истории российско-польских отношений, через предубеждения, обиды и недоверие.

Вероятно, нынешнее нежелание значительной части польской элиты пройти через это проявляется и в том, что Гейштора больше помнят и почитают в Париже, в Берлинеи в Москве чем в Варшаве или в Кракове.

Но вспоминая Гейштора, я думаю и о том, как важно и российской элите пройти свою часть пути, ясно осознать и донести до поляков наше неприятие действий царизма во время польского восстания 1863 года, осуждение сталинских преступлений в Катыни и многое другое.