Александр Чубарьян – Канун трагедии: Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 — Июнь 1941 года (страница 110)
В своей совокупности все эти данные должны были составить у Сталина представление о том, что Германия усиленно готовится к нападению на СССР в самое ближайшее время. Подобные сообщения шли и в июне 1941 г.
В сборнике приведена сводная таблица сообщений агентов из Германии о ее подготовке к войне против СССР за период с 6 сентября 1940 по 16 июня 1941 г. Информация в Москву шла помимо советских резидентов в Германии также из других стран (из Японии от Зорге), от немецких антифашистов, в том числе и от перебежчиков — солдат, находившихся на советско-германской границе, буквально накануне войны. Мы уже упоминали, что югославский посол в Москве сообщил Сталину по поручению своего правительства о готовящемся нападении Германии на СССР, о чем его информировал германский министр во время беседы. О том же уведомлял Сталина премьер-министр Великобритании в специальном послании. Сигналы шли и из Вашингтона.
Во всех донесениях примерно назывались совпадающие сроки нападения — последняя декада июня 1941 г. (а Зорге, как известно, назвал даже точную дату — 22 июня)[1156]. На многих из них имеются пометки Сталина. Он, как правило, в резкой форме выражал неодобрение или несогласие с предупреждениями, часто даже бранными словами в адрес «так называемых информаторов и резидентов»[1157]. По воспоминаниям Ф. И. Голикова, он боялся докладывать Сталину о предупреждениях, зная его раздраженную реакцию на подобные донесения.
Сталин считал (выразив это в виде пометки на одном из агентурных донесений), что это была дезинформация, в большинстве случаев подготовленная в Англии с единственной целью столкнуть Германию и Советский Союз.
Особые вопросы вызывает такая сталинская реакция в начале 1941 г., когда руководство страны, обеспокоенное политикой Германии, начинает готовить народ к предстоящей войне. И в этой ситуации Сталин не хочет верить никому, даже сообщениям перебежчиков с немецкой стороны.
Многие исследователи пытались трактовать подобный феномен, когда лидер страны в критический момент не желал прислушиваться к многочисленным предупреждениям. Ряд историков определяют подобную реакцию как «необъяснимую, иррациональную», серьезным образом повлиявшую на неподготовленность страны к отражению агрессии.
Существуют различные объяснения такой позиции вождя, включавшей политические и психологические факторы. В общем их комплексе, оказывавших, видимо, влияние на Сталина, следует отметить и информацию о разногласиях в высших кругах Германии. Вероятно, она искусно подбрасывалась из Берлина не только в Москву, но и в другие страны. Ее главный смысл состоял в том, чтобы показать, что немецкие военные выступали за войну на Востоке, в то время как многие политические деятели, особенно из ведомства Риббентропа, были готовы к продолжению сотрудничества с Москвой. Сведения такого рода поступали к Сталину от советской агентуры и докладывались ему главой Наркомата госбезопасности Меркуловым и руководителем военной разведки Голиковым. В некоторых даже говорилось о «расколе» в немецком руководстве. Об этих донесениях подробно рассказывает в своих воспоминаниях Р. Судоплатов. Информация поступала из Лондона и Стокгольма, а также из советского посольства в Берлине.
20 марта 1941 г. Голиков направил Сталину подробный отчет, как бы обобщающий всю информацию. По мнению главы советской военной разведки, в германских правящих кругах существуют две противоположные точки зрения. Одна из них заключается в том, что СССР в настоящее время слаб в военном отношении, поэтому следует использовать удобный момент и вместе с Японией покончить с СССР и освободиться от пропаганды и от домоклова меча, висящего все время над Германией. Другая состоит в том, что русские солдаты сильны в обороне, это доказано историей. Рисковать нельзя. Лучше поддерживать с СССР хорошие отношения[1158].
Идею о разногласиях продвигал и посол Шуленбург, пытаясь уговорить Сталина не делать поспешных выводов, а продолжать посылать сигналы в Берлин, даже в виде личного послания Гитлеру. Известно, что Шуленбург, находясь в Берлине, был принят Гитлером и стремился убедить фюрера в продолжении сотрудничества с Советским Союзом. Гитлер не раскрывал ему всех карт. Шуленбург, хотя и чувствовал, что ситуация становится критической, все же еще питал какие-то иллюзии. Эта линия посла прослеживается во многих его донесениях в Берлин, в беседах с дипломатами других стран. Она видна из мемуаров Риббентропа, из книги советника германского посольства в Москве Хильгера и других источников. О серьезных разногласиях между группой Геринга и Риббентропа в связи с отношениями с СССР говорится и в одном из сообщений агента из Берлина[1159].
В таком же контексте следует оценить и усиленно распространяемые слухи о готовящемся широком соглашении Москвы и Берлина о новом разграничении сфер интересов, о согласии СССР предоставить Германии серьезные экономические привилегии на Украине. Информация об этом приходила к Сталину из Лондона (со ссылками на Foreign Office) и от хорошо информированных шведских дипломатов. Г. Городецкий даже так озаглавил одну из глав своей книги, посвященных 1941 г. — «Политика уступок агрессору. Новый германо-советский пакт?»
В некоторых материалах от апреля 1941 г. из Берлина от источников, заслуживающих доверия, содержится информация о подготовке «некоего ультиматума»[1160], который Германия намеревалась предъявить Советскому Союзу. Последующее изучение германских документов показало, что никакой подготовки ультиматума не было. Зато 30 апреля Сталину было доложено о предстоящих немецких экономических требованиях по вопросам, связанным с поставкой сырья. Через несколько дней поступило сообщение, что вся концентрация войск — это лишь средство давления на СССР, а 8 мая — информация о том, что вопрос об ультиматуме продолжает обсуждаться в немецких правящих кругах.
25 мая в одном из донесений выражалась уверенность, что сосредоточение немецких войск на границе ставит одной из целей сделать Сталина более сговорчивым в вопросах поставки в Германию необходимых ей товаров и особенно нефти. Не отрицая наличие планов военных действий, информатор заявлял, что военные вообще любят составлять различные планы на всякий случай[1161].
Важнее, вероятно, что все эти донесения, а скорее всего намеренная дезинформация из Берлина, вполне соответствовали предположениям Сталина и особенно Молотова о возможной «большой игре», которая позволила бы Москве избежать конфликта летом 1941 г. Интересно, что Молотов в последний раз употребил слова о «большой игре» в разговоре с Г. Димитровым 21 июня 1941 г.[1162] Именно этим объясняются и постоянные попытки Молотова завязать через Шуленбурга новый обмен мнений с германскими лидерами, в том числе по вопросам, о которых Гитлер и Риббентроп говорили Молотову в Берлине в ноябре 1940 г.
В эту схему укладываются и донесения Сталину о том, что немецкое руководство рассматривает вопрос о наращивании военных действий против Англии[1163]. Другая версия, также доходящая до Москвы, состояла в том, что существует опасность возможного соглашения Берлина с Лондоном. Она имела целью усилить недоверие Сталина к британскому руководству, в том числе и к предостережениям Черчилля.
В любом случае вся эта информация порождала у Сталина сомнение к сведениям о близком нападении Германии, создавая ощущение, что у него еще есть резервы для различных маневров в отношении Германии. И в этих условиях советский лидер еще более уверовал, что он не должен давать никакого повода Гитлеру для нападения на Советский Союз. Подобная реакция отражала и некоторые общие подходы Сталина к складывающейся ситуации. Принятие решения о подготовке к войне с Германией сочеталось с приверженностью ко многим прежним установкам. В течение января — июня 1941 г. многие советские руководящие деятели неоднократно повторяли, особенно в разговорах с немцами, что СССР продолжает взятый ранее курс и по-прежнему настроен на сотрудничество с Германией.
Существует довольно распространенное мнение, что Сталин не верил или не хотел верить всем предупреждениям из-за боязни дать немцам повод спровоцировать нападение, надеясь на максимальное оттягивание времени.
В этой точке зрения также есть доля истины, но, как нам кажется, есть и другие объяснения. Оценив ситуацию и приняв ряд мер внутри страны, Сталин все же не решился ни на смену курса, ни на решительные действия по приведению страны и армии в боевую готовность. Москва по-прежнему тщательно выполняла свои экономические и торговые обязательства. Известно, что последний советский поезд с зерном и со стратегическим сырьем отправился в Германию буквально накануне германского нападения — в ночь на 22 июня 1941 г.
Мы уже упоминали слова английского посла Ст. Криппса о том, что СССР проводил политику «экономического умиротворения Германии». Как показали события второй половины 1940 — первой половины 1941 г., Сталин отверг и глобальные политические «предложения» Германии (что подтверждает визит Молотова в Берлин), Москва постоянно критиковала все случаи нарушения Германией прежних договоренностей, в том числе и по экономическим вопросам. Но в конечном счете и Молотов и Сталин шли немцам навстречу, соглашаясь на серьезную диспропорцию в экономических поставках в пользу Германии и продолжая поставлять в Германию стратегическое сырье — нефть, зерно и т. д.