Александр Чиненков – Форпост в степи (страница 8)

Погожим выдался апрельский воскресный день. В небе, словно диковинные птицы из неведомых краев, реяли румяные облачка. Из всех улиц и переулков стекались казаки к церкви.

Авдей и Груня Барсуковы, сопровождаемые Лукой и младшим сыном, Макаркой, поднялись по каменным ступеням и вошли в большой ярко освещенный притвор: церковь уже была заполнена народом. На позолоченном иконостасе горели свечи.

Над головами сакмарцев, в высоком куполе церкви, облаками двигались волны ладана.

Входящие в церковь набожно крестились и протискивались сквозь толпу молящихся за свечами.

Около правой стены церкви молился атаман Данила Донской. Полный, багрово-красный, в кителе, увешанном медалями. Среди просто одетых казаков атаман был само величие. Не утратившие суровости даже в церкви его глаза под сросшимися черными бровями словно прожигали насквозь каждого, кто входил в церковь или проходил мимо.

Тягостное душевное состояние Луки в церкви прошло: кругом все было торжественно, празднично и спокойно. Выходя из церкви по окончании службы, юноша увидел кузнеца. Тот поманил его пальцем.

Архип вывел Луку из толпы и, склонившись к уху, прошептал:

– Там, на площадь, цыгане всем табором пожаловали.

– И много их? – насторожился юноша.

– Как грязи в распутицу, – ответил Архип. – Видать, табор числом немалый.

– А Ляля? – забеспокоился Лука.

– Она у Мариулы. Я ужо послал к старухе Ерошку Бочкарева, чтоб упредил…

Цыгане на площади были настроены решительно. Похоже, что они действительно пришли все – от мала до велика. Пылкие, горячие люди, они были готовы отстоять свое даже ценой собственной жизни.

Во главе толпы на легкой бричке восседал глава табора – спокойный, внимательный. Его черная с проседью борода словно выточена из камня; руки лежали на коленях. Рядом с ним стоял молодой цыган – неистовый, дерзкий. Глаза его беспокойно бегали по выходящим из церкви людям, словно отыскивая кого-то. Он – как заряженная пушка, готовая каждую минуту выстрелить.

Увидев спускавшегося по ступенькам атамана, вожак резво спрыгнул с брички и поспешил к нему навстречу. Молодой цыган двинулся следом. Остановившись перед Донским, вожак сорвал с головы шапку и, улыбнувшись, сказал:

– Доброго здравия тебе желаю, атаман!

Тот недоуменно посмотрел на преградившего ему дорогу барона и, нахмурившись, спросил:

– Чего тебе надо?

Цыган невольно поежился. Он не ожидал такого недружелюбного вопроса. Но, быстро справившись с собой, сказал:

– С жалобой я пришел к тебе, атаман.

– С жалобой?

Донской мгновенно напрягся и посмотрел на цыгана с плохо скрываемой враждебностью:

– И на кого же жаловаться изволишь?

– На казаков твоих, – не дрогнув, ответил вожак.

– Что ж, жалуйся. – Атаман подбоченился и, не замечая сотен любопытных глаз, одарил цыгана брезгливым взглядом.

– Они девку Лялю из табора умыкнули, – продолжил вожак. – А она невеста моего племянника Вайды!

– Кто умыкнул, знаешь? – нахмурился Донской.

– Я это, – вступил в разговор кузнец, подходя к атаману и закатывая на ходу рукава рубахи.

– Что, шибко приглянулась? – вдруг улыбнулся атаман.

– Красива, слов нет, – улыбнулся и Архип. – Только вот не крал я ее. Девка сама из табора ушла!

– Тогда ты здесь при чем?

– Ко мне за защитой пришла.

Кузнец с усмешкой оглядел притихшую толпу цыган и остановил взгляд на едва дышавшем от злобы Вайде:

– За этого пентюха выходить не хотела, вот и утекла к нам.

Издав горлом рык, молодой цыган выхватил из-за голенища сапога нож и бросился на Архипа. Но вожак быстро ухватил его за руку и удержал на месте.

– Верните девку, атаман! Наш закон…

Вожак с надеждой посмотрел на Донского, но снова натолкнулся на каменное, непроницаемое лицо.

– Ты тут про свои законы не талдычь! – заорал Архип, которого глубоко задела наглая выходка цыгана Вайды. – Я не хуже вас о них знаю. Здесь другие законы, государственные…

– Прав казак, – не задумываясь, поддержал кузнеца атаман и покосился на вожака. – А теперь прочь с дороги!

В ответ на это толпа цыган загудела, как растревоженный улей, и грозно двинулась на атамана. В руках мужчин блеснули ножи, а в руках женщин и детей появились различные предметы, которые они собирались пустить в ход вместо оружия.

– Казаки, да что ж это такое вытворяется? – прозвучал из толпы сакмарцев громкий мужской голос. – Цыгане к нам в дом, не спросясь, пожаловали да еще на атамана, как псы, кидаются?

– Ядрена вошь, – следом загремел еще один возмущенный голос. – Казаки, а ну покажем этим собакам, почем фунт лиха в нашем Сакмарске!

Казаки неистово заревели и лавиной устремились на опешивших цыган, бранясь, сыпя проклятия и присвистывая. Никто даже не попытался сдержать их бешеный натиск. В мгновение ока цыгане были отброшены, подобно тому, как отбрасывает быстрая река сухую ветку.

Точно одержимые бесом, сакмарцы колошматили цыган без разбору. Вдруг кто-то взвизгнул. Люди невольно остановились.

Это был перепачканный своей и чужой кровью цыган Вайда: в его руке блестел нож.

– Не подходите ко мне, дайте сказать! – воскликнул он, сверкая глазами.

– Обожди, казаки! – прогремел Архип и шагнул к цыгану.

Гул толпы моментально затих.

– Позор тебе, верблюд одногорбый! – закричал Вайда, презрительно усмехаясь окровавленным ртом. – Девушек красть ты умеешь, а выступить против мужчины у тебя духу не хватает. И этакий трус смеет думать о моей Ляле? Жаль, что она сейчас не видит, как у тебя от страха трясутся все поджилки. Если бы она это видела, ей бы не пришло в голову искать у тебя защиты от меня. Она исхлестала бы тебя плетью и ушла, чтобы не видеть твою глупую рожу.

Это было уже слишком. Толпа казаков застонала от ярости. Цыган замолчал, а Архип побледнел. Кузнец готов был выхватить саблю, но ее под рукой не оказалось. Атаман схватил Архипа за плечо. Кузнеца оскорбили прилюдно. Значит, и казаков всех этот бродяга оскорбил!

– Ну, сейчас я вам…

– Тихо! – вдруг раздался голос, пронзивший каждого в сердце; дрожащий, мертвенно-бледный, в центре расступившейся толпы стоял Архип; глаза его горели, он махнул рукой так, словно рубанул саблей. – Тихо, говорю я!

Дождавшись тишины, кузнец вытянул руку вперед и указал пальцем на притихшего цыгана:

– Живым ты отсюда нынче не уйдешь.

Эти слова были брошены так жестко и громко, что табор пришел в движение. Растеряв свой боевой настрой, уже изрядно побитые цыгане вначале попятились с площади, а затем побежали к берегу реки, где оставили коней и повозки. Они хотели как можно быстрее уйти из Сакмарского городка.

– Я отомщу тебе, верблюд, – взвизгнул молодой цыган и проворно запрыгнул в бричку, которую разворачивал, дергая за вожжи, перепуганный барон.

– Твою мать, ты, козел безрогий, белены облопался?! – взревел атаман.

Его серые глаза блеснули сталью, тяжелый подбородок угрожающе выпятился.

– Чтоб ты… – захрипел он.

Налившееся кровью лицо, взбешенные, как у вздыбившегося жеребца, глаза атамана сделались страшны. С перекошенным от злобы лицом, хрипя, он выхватил у стоявшего рядом казака саблю.

– Данила, остепенись! – взвизгнула рядом его жена Степанида.

Но разъяренный Донской взмахнул клинком над головой, как топором, и двинулся к бричке.

Толпа ахнула и шарахнулась в сторону, освобождая ему дорогу.

– Как пить дать изрубит, – послышалось вокруг.

– И изрубит… Пущай не доводят, воронье треклятое.