Александр Чиненков – Агнцы Божьи (страница 22)

Дальнейшая экзекуция была просто ужасна. После часовой пропарки Прокопий Силыч уложил Силантия в большое корыто и заполнил его до краёв запаренной душистыми травами водой.

– Ну вот, ещё чуток здесь поваляйся, – сказал он, выпив кваса и передавая ковш Силантию. – На-ка вот, хлебни… Легче брыкаться будешь и помирать не захотишь. Ты ещё долгёхонько землицу-матушку потопчешь, вот тебе слово моё.

Проведя час в травяной ванной, Силантий почувствовал, как отмокшая корка стала местами отходить от тела. А старец, заметив это, стал пальцами отковыривать и отдирать её. Силантий наблюдал за его действиями со страхом, но…

– Вот и всё, что отошло нынче, то отошло, – вздохнул Прокопий Силыч, заканчивая свою работу. – Остальное завтра отдерём. Пущай тело отдохнёт маленько, иначе заклёкнет.

Силантий промолчал. Старец мазью смазал его распаренное тело, после чего…

– Всё, вставай, – распорядился Прокопий Силыч. – Ступай в свою избу и в кровать полезай. С этого дня мы с тобой много чего сделали, а завтра доделаем всё, что осталось. Так что спи, отдыхай и готовься к новой жизни, голубок. Отныне ты, как и мы, агнец Божий, а это значит, ты навек с нами, если и дальше жить хотишь…

Прежде чем вломиться в дом Гавриила Лопырёва, Ивану Ильичу Сафронову пришлось применить силу. Ударив кулаком в лицо вставшего у него на пути слугу, он отшвырнул его в сторону и открыл дверь.

– Эй, Гаврила! – закричал он, переступив порог. – Где ты прячешься, дерьмо собачье? Если не объявишься прямо сейчас, я запалю твои подлючьи хоромы, слышишь?

– Ты наган-то убери, – отозвался Лопырёв откуда-то сбоку. – А то я с ружьём, предупреждаю. Прежде чем ты меня увидишь, я вперёд пальну и не промахнуся!

Сафронов покрутил головой и поднял вверх руки.

– Вот, погляди, без нагана я! – крикнул он, вращая головой. – Я поговорить с тобой пришёл, а не дуэли устраивать!

– Что ж, я к твоим услугам, – вышел из-под ведущей на второй этаж лестницы Лопырёв. – Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться, тебя видя, Ваня?

– Мне начхать, что ты испытываешь, на меня глядя, но разговор промеж нас будет серьёзным! – воскликнул Иван Ильич, проходя в зал и садясь на стул. – С некоторых пор твоя семейка существенно досаждает мне, Гаврила!

– Это что, ультиматум? – поинтересовался Лопырёв, входя следом за ним в зал. – А ты уверен, что явился ко мне с трезвой башкой, Ваня?

– И-и-и… почему я тебя раньше не убил, гада? – усмехнулся, глядя на ружьё в руках Лопырёва, Сафронов. – Сколько раз ты подводил меня за время нашей дружбы, а я…

– У тебя кишка всегда была тонка, Ваня, – осклабился Лопырёв, опуская ствол ружья вниз. – А вот я на многое способен. Что мне не понравится в твоём поведении, так я мигом разнесу твою черепушку серьёзным зарядом картечи.

– Нет, в лицо ты мне не пальнёшь, зря не богохвалься, трусливая гнида, – переходя со стула в кресло и поудобнее устраиваясь в нём, сказал Иван Ильич. – А в спину, пожалуй, сможешь. Но я не повернусь к тебе спиной, не надейся.

– Не повернёшься и не надо, – усмехнулся Гавриил, усаживаясь на стул в стороне и укладывая ружьё на колени. – А в тебя стрельну, даже не сомневайся. А сын опосля избавится от твоего бренного тела.

– Мне всё понятно, – ухмыльнулся Сафронов. – Вы теперь оба бандиты.

– Эй-эй, полегче! – угрожающе свёл к переносице брови Лопырёв. – Ты не очень-то словечками разбрасывайся, дружище. Явился в чужой дом, сыплешь оскорблениями… Веди себя прилично, Ваня. Это не я, а ты ко мне явился, помни о том!

– Да, я явился к тебе, но не собачиться, а говорить о деле, – сказал Иван Ильич, искренне жалея, что, идя в гости, не прихватил с собой револьвер. – Хочу знать я, Гаврила, когда ты оставишь семью мою в покое и сделаешь так, что мы расстанемся с тобой навсегда?

– А ты не очень-то напирай, Ваня. Объясни причину визита сначала, – предложил Лопырёв. – Дела мои и так в порядке, тебя они не касаемы. Ну а ты, раз пришёл по делу, вот и говори о деле, а напраслину на меня не взваливай!

Пыхтя, вздыхая и отплёвываясь, Иван Ильич рассказал Лопырёву о столкновении с его сыном и застыл в ожидании реакции друга.

– Ты что, всю правду сказал или сбрехнул маленько, Ваня? – выслушав его, отставил в сторону ружьё мужчина. – Ты и правда уверен, что никто другой, а именно сынок мой, лавки твои зорит и грабит?

– Я всё тебе рассказал, Гаврила, – вздохнул, отвечая, Сафронов. – Но посуди сам, как может быть такое?

– Нет, я не поверю в такое свинство, Ваня, – нахмурился Лопырёв. – В наших испортившихся отношениях всякое может быть, но такое…

– Если твой Влас хочет любви моей дочки добиться, то пусть добивается, разве я против? – воскликнул возмущённо Иван Ильич. – Но почему он путь к её сердцу ищет, громя мои лавки? Аня моя такая, её любовью завоёвывать надо, а не отца её крушить и зорить!

Лопырёв, немного подумав, ответил:

– Ваня, я поговорю с Власом, обещаю. Но он задался целью жениться на твоей дочке, и что дальше будет, я не знаю. Как Влас мой пить-гулять перестал, так изменился до неузнаваемости. Сам своё творит и меня не слушает. Я, конечно, передам ему то, с чем ты ко мне приходил, но за результат не ручаюсь. Отдай за него дочку свою, Ваня. И тогда чёрт, который им руководит, ангелом станет.

– Хорошо, я ещё раз поговорю с дочерью, – сказал неуверенно Сафронов. – Но за положительный результат не ручаюсь.

– Я тоже не ручаюсь, – развёл руками Лопырёв. – Сейчас мой Влас сам себе ручатель. И я не пойму, демон ли в нём сидит или кто-то ещё, чёрт его знает.

Глава 13

От дома Горыниных до молельного дома хлыстов в Зубчаниновке купчиха Куёлда и Евдокия домчались на тройке с бубенцами. Любившая во всём шик, Василиса Павловна перед поездкой на радения приказала накрыть жеребцов тканными из шёлка сетчатыми попонами.

Встретивший важную гостью на крыльце старец Андрон подобострастно выслушал пожелания дать овса лошадям, устроить на ночь кучера и, поклонившись ей в пояс, льстиво сказал:

– Не извольте беспокоиться, Василиса Павловна, всё исполним, как пожелаете. И лошадей сейчас определим и кучера пристроим.

Сказав, старец уставился немигающим взглядом на стоявшую рядом с купчихой Евдокию и некоторое время изумлённо рассматривал её.

– Так мы что, долго ещё стоять будем? – напомнила о себе Куёлда. – Прямо отсюда радениями любоваться будем или впустите на корабль?

– Да-да, милости прошу, Василиса Павловна, – встрепенулся Андрон, распахивая дверь. – Это я малость стушевался и задержал на крыльце вас. Нижайше прошу за ротозейство сеё прощения. Милости прошу!

С колотящимся сердцем Евдокия вошла вслед за Куёлдой в горницу. Сидевшие на скамейках хлысты, как по команде, встали.

– Садитесь, садитесь, голуби! – засуетилась невесть откуда возникшая Агафья. – Скоро… Скоро уже начнём.

Хлысты сели и уставились на вошедших. Пряча взгляд, Евдокия смотрела на адептов исподтишка и, к ужасу своему, убеждалась, что не видит их лиц. Она видела только одно большое белое пятно, расплывающееся, словно в кошмарном сне.

Тишина в избе стояла такая, что Евдокия слышала, как билось её собственное сердце.

Старец Андрон вёл себя не так, как прежде. Все ждали от него предшествующей радениям проповеди. Но кормчему требовалось перестроиться из обычного человека в «Бога» – с убедительным языком проповедника, строем мыслей и чувств. А он всё стоял и стоял растерянно посреди горницы и не мог выдавить из себя ни звука.

Поймав на себе неподвижный, колючий взгляд старца, Евдокия в смятении вскинула руку и провела ею по влажному холодному лбу. Ей вдруг показалось, что Андрон потерял дар речи именно из-за неё, и пугающее предчувствие чего-то очень плохого сжало внутренности.

Когда волнующая пауза стала затягиваться, старец вдруг встрепенулся, словно выходя из глубокого транса. Он провёл по лицу ладонями, пытаясь сосредоточиться и вспомнить что-то очень важное. Но, как ни силился, никак не мог обуздать ускользающее от него это крайне важное, от чего много чего сегодня зависело. И вдруг…

Андрон упал на колени, вытянул вперёд правую руку и, словно из тумана, выплыли первые фразы:

– Голуби, ратуйте! На наш корабль снова ходящая в слове богородица вернулась!

Старец выговаривал слова громко, медленно, чтобы они отпечатались в головах адептов. Но как же дрожал его голос! С каким трудом сквозь сжатое спазмом горло проходили слова!

Хлысты задвигались на скамейках и обратили взоры на замершую Евдокию, на которую указывал перст кормчего. Они тоже начали становиться на колени, во все глаза глядя на покрасневшую до корней волос Евдокию.

– Все вы знаете, что на гору Араратскую я хаживал! – начал долгожданную проповедь старец. – Превеликое множество чудес повидал я там, много чего невиданного своими очами зрил! Всё это я вам уже рассказывал и пересказывал, голуби мои сизокрылые! Всё, да не всё! Скрыл я от вас, как царь араратский молвил мне, что богородица в слове ходящая снова придёт к нам, когда я с горы домой возвернуся! И вот она стоит перед нами! Ратуйте, ратуйте, ратуйте, голуби, и от всего сердца возрадуйтесь!

И странно, как только он заговорил, его голос утратил всякую скованность, неуверенность и фальшивость. Теперь речь Андрона лилась непринуждённо, а глаза блестели вдохновением. Глядя на завороженные лица адептов, он понял, что по-прежнему пользуется у них безграничным доверием, что может и говорить с ними, и одновременно следить, как они слушают его и как воспринимают произносимые им проповеди. И он говорил и говорил про чудо, не спуская жаждущих, похотливых глаз с Евдокии, а она…