Александр Чернышёв – Конец истории КПСС (страница 3)
Игнорировался и международный аспект – построить полный коммунизм, т.е. общество без классового разделения и без государства, КПСС собиралась без всякой привязки к мировому революционному процессу, без оглядки на господство капитализма на большей части земного шара. Кроме того, и тесная интеграция социалистических стран, создание системы единого экономического планирования было благополучно сорвано, не без участия представителей как СССР, так и других государств социалистического блока[9]. Совет экономической взаимопомощи оказался не способен даже на то, что с успехом впоследствии осуществили капиталистические страны в рамках Европейского Союза – введение единой валюты, безвизового режима и т.д. Таков был тупик абсолютизации «социализма в отдельно взятой стране» – каждая партия считала, что суверенитет страны превыше всего, как будто стирание всех границ, постепенное слияние наций не является целью коммунизма. В итоге налицо была не столько мировая система социализма, сколько набор обособленных «социализмов в отдельно взятой стране». К тому же с 1960-х гг. существовал «второй социалистический блок», во главе с Китаем и Албанией, находившийся с первым в крайне враждебных отношениях, вплоть до вооруженных конфликтов между СССР и Китаем в 1969 г. и Китаем и Вьетнамом в 1979 г.
После отставки Хрущева новое руководство быстро «забыло» о нереальной перспективе коммунизма к 1980 г., перестав ее упоминать. Строительство коммунизма в СССР окончательно превратилось в пустой лозунг, конкретных шагов и механизмов отмирания товарно-денежных отношений, отмирания государства не предлагалось. Концепция «развитого» или «реального» социализма признана была лишь оправдать отсутствие качественного развития советского общества в сторону коммунизма. Хотя даже один из официальных советских авторов[10] признавал: «Верно, конечно, что, говоря о социализме, основоположники научного коммунизма имели в виду более высокую ступень развития социалистического общества, чем это имеет место ныне в СССР и в других странах социализма»[11]. И это правильно, так как если основы социализма в СССР были построены, то никакой окончательной победы, когда мировой капитализм повержен, и первая фаза стабильно развивается в сторону высшей, естественно, не было. Но все было затушевано на фоне стабильной, относительно благополучной жизни и монополии руководства партии на то, чтобы быть «единственно верными марксистами». Любых несогласных, в том числе коммунистов, мало кто мог услышать, и их ждали немедленные репрессии.
Хватило, впрочем, всего этого ненадолго, так как проблемы продолжали накапливаться. Рост благосостояния, до того непрерывный, начал давать сбои на рубеже 1970–1980-х гг., кое-где в СССР ситуация уже тогда становилась критической. Известный историк Александр Шубин пишет в одной из своих работ: «<…> В СССР при относительно низком социальном расслоении существовали сильные региональные различия в снабжении, которые раздражали население “провинции” и настраивали его против Москвы и против “центра” вообще. “Реальный социализм” не мог обеспечить московский уровень жизни даже в крупнейших городах.
Несмотря на то что продовольственная проблема (в понимании стран “Третьего мира”, то есть большинства стран) была в СССР решена и голод ему не угрожал, продовольственный дефицит оставался важнейшей проблемой, раздражавшей население.
Почти всегда советскому человеку были доступны хлебопродукты, крупы, овощные и рыбные консервы, молоко, хотя и в поставках этих продуктов были перебои. Доходило даже до перебоев в поставках хлеба. В сентябре 1978 г. в Йошкар-Оле, например, дошло до образования очередей за хлебом, в которые нужно было вставать с вечера, как в войну… Однако такие случаи все же считались чрезвычайными происшествиями. Затратив несколько больше усилий, советский человек запасался мясом, мясопродуктами, сыром, рыбой.
Но это уже было непросто. Читательница “Литературной газеты” Е. Соловьева из г. Коврова писала: “Хочу рассказать вот о чем. Сижу на кухне и думаю, чем кормить семью. Мяса нет, колбасу давным-давно не ели, котлет и тех днем с огнем не сыщешь. А сейчас еще лучше – пропали самые элементарные продукты. Уже неделю нет молока, масло если выбросят, так за него – в драку. Народ звереет, ненавидят друг друга. Вы такого не видели? А мы здесь каждый день можем наблюдать подобные сцены”»[12].
Картины перестроечного развала потребительского рынка начинали становиться привычными еще до перестройки, пусть и не в таких масштабах.
Точно так же и о новых рыночных реформах заговорили еще до 1985 г. Косыгинская реформа 1965 г., расширявшая самостоятельность предприятий, была, как известно, свернута, но дала свои плоды в плане дезинтеграции советской экономики, нарастания корпоративного эгоизма в поведении как руководителей отраслей и предприятий, так и рядовых работников[13]. «После косыгинской реформы усилилась тенденция сползания власти сверху вниз по бюрократической иерархии – от Политбюро к отраслевым министерствам. Во многом это было обусловлено наличием узкого коллегиального руководства в Политбюро в связи с обострившейся болезнью Л.И. Брежнева. Брежнев оказался зажат между различными группами влияния, которые оказывали на него сильное политическое давление. В условиях разрастания советской экономики Госплан еще с меньшим успехом, чем раньше, мог контролировать исполнение огромного числа утвержденных плановых показателей… Либерман[14] в одной из своих статей писал: “То, что выгодно обществу в лице государства, должно быть выгодно каждому коллективу предприятия и каждому его члену!” Это, пожалуй, центральная теоретическая ошибка косыгинской реформы, по которой интересы всего общества и отдельного коллектива отождествлялись. В действительности же групповые интересы коллектива предприятия зачастую противоречили интересам всего народного хозяйства. Классовые интересы рабочего класса не тождественны арифметической сумме индивидуальных интересов отдельных рабочих», – пишет исследователь косыгинской реформы Максим Лебский[15].
Идеи о реанимации, логическом продолжении косыгинской реформы существовали в советском руководстве всю брежневскую эпоху и получили большое влияние в связи кризисными явлениями начала 1980-х гг. Александр Шубин приводит слова Л.И. Брежнева на заседании Политбюро ЦК КПСС в сентябре 1982 г.: «В организации экономики социалистических стран сейчас наблюдаются значительные изменения. Наши союзники стремятся лучше сочетать директивные формы управления хозяйством с использованием экономических рычагов и стимулов, отказываются от чрезмерной централизации руководства.
Результаты усилий, предпринимаемых братскими странами, на практике еще не полностью выявились, и многое, вероятно, не подойдет. Но ко всему полезному мы должны присмотреться. Говорю об этом потому, что мы сами занимаемся совершенствованием управления экономикой.
Хозяйство у нас гигантское. Взять любое министерство – это почти целая империя. Управленческий аппарат разросся. А вот просчетов и разного рода неувязок чересчур много. Регламентировать все и вся из Центра становится все труднее и труднее.
Полагаю, что мы должны еще и еще раз основательно подумать, как поднять инициативу и хозяйственную предприимчивость трудовых коллективов. Вряд ли этого можно достигнуть без наделения предприятий и объединений большей самостоятельностью, большими правами. Если у предприятий будет больше прав в технико-экономической и коммерческой областях, то соответственно на них ляжет и большая ответственность. Стоит подумать и о повышении роли республик, краев и областей в народнохозяйственном планировании, в решении крупных региональных проблем»[16].
Подобные же планы реформ существовали и начали осуществляться при генеральных секретарях Андропове и Черненко[17]. В частности, основой для расширения рыночных отношений в СССР стал принятый в 1983 г. при Андропове закон «О трудовых коллективах». Эксперименты, начатые в его рамках, имели ограниченный характер, но явно намечали будущую политику перестройки: «Для реализации данного закона в начале 1984 г. для 1850 предприятий на Украине, в Белоруссии и Литве ввели ограниченный хозрасчет. Администрации этих предприятий разрешили брать заказы на основе договоров с другими заводами и потребителями»[18].
Новый молодой глава партии Горбачев первоначально был лишь более решительным продолжателем старого курса. Можно согласиться с утверждением Максима Лебского, что «перестройка Горбачева основывалась на фундаменте, который был создан в 1983–1984 гг. Закон о государственном предприятии 1987 г. в свою очередь был логическим развитием реформы 1965 г. Недаром сам Горбачев говорил о том, что он многое взял из косыгинской реформы»[19].
Невозможно отрицать, что СССР того времени требовались серьезные перемены для спасения социалистического строя, стоявшего на грани краха (что, впрочем, мало кто осознавал). Но они должны были иметь совершенно обратный характер, нежели рыночные реформы предперестроечного и перестроечного руководства. Необходима была интеграция социалистического лагеря на базе плановой экономики, конкретные разработки вопросов перехода от социализма к коммунизму, свобода мнений в партии рамках марксизма, борьба с теневой экономикой и вообще буржуазной идеологией. Но осуществлять такую коммунистическую перестройку было некому – слишком сильно было почти всеобщее убеждение, особенно руководителей КПСС, в незыблемости социализма, в том, что угрозы стране не существует, а рыночные механизмы должны существовать и даже расширяться по необходимости. У СССР и КПСС было два пути из кризиса – либо к коммунистическим изменениям, либо к реставрации капиталистического строя. Именно последняя перспектива и осуществилась под названием «перестройка».