Александр Чернов – Порт-Артур — Токио (страница 6)
Николай выдержал короткую паузу, после чего в абсолютной тишине продолжил:
– Вы просили нас о встрече, дабы искать защиты и утешения в ваших бедах и горестях. Голос ваш был нами услышан. Вы даже взяли на себя труды предложить нам, как именно мы должны вам помочь, изложив сие в верноподданническом адресе. Документ оный нами прочитан со всем возможным вниманием. Мы находим многие жалобы ваши справедливыми, а помыслы и просьбы – честными. Посему, выражая вам наше монаршье благоволение, мы нашли возможным суждения и решения наши по каждой из забот, вас одолевающих, сегодня вам изложить.
Царь величественно опустился на трон, легким кивком отпуская подданных. Аудиенция была закончена – официальная. Но главное действо было впереди.
В одной из гостиных дворца непривычно булькали три двухведерных самовара. Но не успели выборные разобраться с местами у поставленных буквой «П» столов, как перед ними вновь появился государь. Во взгляде самодержца Вадику было заметно отражение яростно бурливших эмоций: Николаю только что во всех подробностях доложили о предотвращенном покушении. Согласитесь, одно дело слышать от Плеве, Дурново, Банщикова и остальных, что его кто-то настолько не любит, что намеревается убить, и совсем другое – подержать в своей руке браунинг, из которого в тебя могли десять минут назад всадить всю обойму.
Для депутатов буря чувств, промелькнувшая на лице Николая, и сменившее ее суровое, решительное выражение его глаз означали несгибаемую волю и решимость принять народную петицию, несмотря на все происки врагов народа (Вадик не удержался и ввернул это выражение еще при обыске Рутенберга). Тихий одобрительный гул, пронесшийся по рядам выборных, был услышан, укрепив уверенность царя в правильности спланированных действий: сорванное покушение добавило козырей, и проработанная совместно с Банщиковым, Дурново и Победоносцевым канва разговора вполне соответствовала моменту.
– Ну что ж, господа. Оставим формальности этикета, будем говорить свободно. Вам так будет проще, я полагаю… Еще два дня назад, как того и добивался приведший вас честный отче Георгий, я собирался встретить всех, идущих ко мне со своими бедами, внизу, перед дворцом. На площади даже помост начали строить. Однако меня отговорили, поскольку вместо трибуны он мог стать для меня эшафотом. Отговорили знающие люди, поскольку в большом стечении народа могли оказаться предатели, иуды, которые за японские «тридцать сребреников» попытались бы стрелять в русского царя, метнуть бомбу или начать палить в солдат, дабы развязать кровопролитие. И я, скрепя сердце, решил принять вас в зале, куда, к сожалению, все пришедшие вместиться не смогли.
Почему именно предатели и иуды? Потому что спровоцировать бойню и беспорядки в столице, обезглавить руководство державы в тот самый час, когда Отечество ведет тяжелую, навязанную ему войну, способны либо предатели, либо прямые агенты внешнего врага. Тем более в момент, когда дела в войне у этого врага стали идти откровенно плохо. Ох, как плохо! Хуже некуда…
Почему бойню? Неужели вы способны вообразить, что гвардейцы молча взирали бы на покушение? Погибли бы тысячи человек, еще больше осиротели бы и овдовели, ни в чем не повинных в абсолютном своем большинстве! Скажите нам всем сейчас, отче Георгий, вы
– В-ваше величество, – вскочив со своего места, прерывающимся голосом начал Гапон, руки его нервно тряслись, – Господь с вами! Ни сном ни духом… Исключительно вела меня мука душевная за бедственное положение всего работного люда. И требования наши…
– О возможных последствиях площадного цареубийства для этого самого люда, паствы вашей, вы, милостивый государь, будучи душепопечителем, не задумывались?
– Но… Нет… Этого не могло случиться, я бы не позволил… Я бы…
– Или же человек, приведший сегодня к царю десятки тысяч людей, столь… неумен, или я ничего не понимаю в людях, когда они нам лгут. А о последствиях для себя, для собственной вашей души вы хоть задумывались? Думали о том, что кровь сотен невинно убиенных падет на вас? Как бы вы стали ее отмаливать? Задумывались ли вы об этом?..
Царь взял паузу. Гапон стоял столбом. В зале воцарилась ватная, абсолютная тишина…
– Нет, любезный. Вы не задумывались… Ни об этих людях, ни о тех, кто сейчас проливает кровь на востоке, ни о стране. Вас обуревала гордыня, Григорий Аполлонович! Жажда величия и успеха. И злата. Многим вы задурили головы со своими «Собраниями»… Только никому из господ рабочих не поведали, что ближняя цель там у вас была куда прозаичнее – лавочки торговые пооткрывать для членов «Собраний» ваших. При заводах и мануфактурах, при районных отделениях, вроде рознично-торговой монополии. Чтоб ваша паства только у вас еду и мануфактуру покупала! А потом как вы думали всех этих людей использовать? Не помочь же им создать реальные профсоюзы, как хотел и предлагал вам в свое время Сергей Васильевич Зубатов?
Что вдруг смутились? А?.. Жаль, поздно я все это узнал, не писал бы вам год назад хвалебного отношения. Я ведь тоже поверил сначала, что вы искренне рабочим помогаете, не о себе, а об их интересах радеете… Вы понимаете, что, дописав в этот адрес дерзкие политические требования, уже поставили себя вне закона? Но себя ладно. Вы-то знали все. А вот на собраниях большинству из стоящих сейчас на Дворцовой ни про конституцию, ни про ответственное министерство вы
Почему так получается, что пришел народ к самодержцу чуть ли не отречения от него требовать, а сам-то народ об этом ничего и не знал? Не знали люди, что они все
Общество с последними словами царя встревоженно загудело, что заставило Николая говорить громче:
– Адрес ваш я тщательно изучил. С вами, господа выборные, мы сейчас его подробно обсудим, разберем по пунктам, ибо многое, о чем там говорится, я действительно готов принять незамедлительно. Хотя, конечно, не все…
Царь жестом попросил спокойствия. Выборные настороженно затихли.
– А вы, сударь… – каким-то вдруг усталым и тихим голосом проговорил император, брезгливо взглянув на раздавленного, сдувшегося Гапона, – ступайте уже отсюда, Георгий Аполлонович. Вы падший грешник, а не пастырь Божий, милостивый государь. И обманщик. Но не меня вы обманули, а тех, кого вели сами знаете на что. А этот грех не чета мерзости, вами три года назад совершенной, еще горше… Уходите…
– Но, ваше величество! Ведь я же предводите…
– Иди, иди отседа! Ступай уже, «предводитель»! Или не слыхал: царь велел! – зашумели с разных сторон. – На убой вел! Ирод окаянный…
– Тогда мы тоже уходим…
За столами возникло движение, и несколько приверженцев из ближнего круга Гапона также поднялись со своих мест.
– Что же, господа, ежели судьба ваших предложений, которые для вас «дороже самой жизни» (так ведь в петиции сей написано) вас, оказывается, вовсе и не интересует, не намерен дольше задерживать. Пропустить их!
Гапон и его товарищи-телохранители двинулись к дверям. Перед выходом у Гапона еще хватило такта молча поклониться царю. Гвардейцы охраны расступились, и через мгновение двери с глухим стуком сомкнулись за спинами ушедших.
«Николай-то сегодня просто великолепен, вот что значит для разминки посмотреть смерти в глаза, – улыбнулся Вадик. – С карьерой политика-авантюриста в рясе кончено…»
Георгия Аполлоновича и иже с ним повязали внизу, при входе в гардеробную. Причем было сделано это столь быстро и профессионально, что никто и пискнуть не успел. Теперь в подвале дворца под надежным конвоем им пришлось дожидаться окончания мероприятия, терзаясь в мрачных догадках о своем будущем и затравленно костеря спецвыпуск газеты «Ведомости», который в количестве пятидесяти пяти тысяч экземпляров как раз в это время раздавался людям на Дворцовой. В нем кроме передовицы о победах русского оружия и скором поражении Японии на трех страницах по косточкам разбирался провокационный смысл их адреса-ультиматума и был расписан весь тайный, кровавый сценарий гапоновского шествия.
К трем часам дня у Зимнего оставалось не более двенадцати тысяч манифестантов. Но позволять Гапону начать мутить их до выхода к народу выборных Вадик не собирался, как и арестовывать мерзавца, на чем пытался настоять Плеве. Царь с Дурново рассудили, что это преждевременно: хотелось понять, к кому он побежит жалиться…
– Несмотря на то что вашим походом ко мне попытались воспользоваться мерзавцы, готовые любым образом помешать усилению
– Как же теперь-то, после этого всего… Неужто вы нам верите еще, ваше величество? – подал из-за стола голос пожилой, прилично одетый рабочий, явно из пролетарской аристократии, из тех, кто за свою квалификацию и опыт получали рублей сто пятьдесят – двести в месяц.
– Те, кому я не верю, нашу гостиную покинули. А негодяи-террористы в нее, слава Богу, даже не вошли… Вы думаете, господа рабочие, это они хотели в меня выстрелить? Нет, они целились не в Николая Второго, они метили в Россию. А с нею и в каждого из вас. Вместо того чтобы кропотливо, долго и упорно работать, строя и перестраивая нашу страну для будущего наших детей, они хотят все разом сломать. До основания. Зачем? Вот кому из вас, обычных русских людей, придет в голову сначала сжечь старую хату, а потом уже думать, как и где строить новую?