Александр Черевков – Намерения на будущее (страница 2)

- Сам думаю, что мы с тобой всё-таки находимся под надзором Насырова Сухроба. - сказал сам, Алиханову, когда Кононов ушёл из мастерской. - Смотри, как бы мы с тобой ему на крючок не попали. Тогда уже будет поздно принимать какие-то меры. Надо нам всё решать сейчас, как работать в контакте с Насыровым.

- Сам тоже так думаю. - согласился со мной, Алиханов Али. - В первичных документах он нас хотел подцепить. Хорошо, что мы с тобой это сразу обнаружили. Поэтому нам надо быть начеку в работе с Насыровым.

Дальше мы обсудили вопросы взаимоотношения моей группы с Художественным Фондом. Алиханов согласился ходатайствовать перед директором Художественного Фонда и художественным советом о праве нашей группы пользованием расценками Художественного Фонда, на время работы по установке Душанбе.

Кроме того, мы решили совместно курировать восстановленные работы на всех объектах Душанбе. Также вести контроль над использованием различных материалов на восстановлении объектов.

Едва мы обменялись своими речами, пришли к единому мнению о работе, как дверь мастерской открылась и вошли трое парней из Фрунзенского райкома партии, которые обязались меня всюду охранять.

Мы, с Алихановым, тут же повернули разговор в другом не определённом направлении. Мы стали говорить о формах изобразительного искусства в теории философии Эпохи Возрождения, как о классике в искусстве.

- Итак, - спросил сам, Алиханова Али, - тебе известно, что философы Эпохи Возрождения смотрели на обнажённую фигуру, как на символ познания духа, а художники видели в обнажённой линии фигуры нечто превосходное в изобразительном искусстве идущее от Бога, ещё со времени Адама и Евы?

Ты видишь, что и современная философия кажется чем-то прекрасным в изобразительном искусстве. Тебе не кажется возможным знать, с точки зрения искусства, что философия также прекрасна духовно, как картины написанные в Эпоху Возрождения и дошедшие до нас. Мы словно присутствуем в те времена Эпохи Возрождения.

- Несомненно, - ответил Алиханов. - Сам так поражён видом картины, написанной в Эпоху Возрождения, что не могу не согласиться с философами того времени, что изображённая натура, это наша душа, выполненная в сочных тонах, идущих к нам от Бога, а потому она, обнажённая натура, также воздушна и телесно.

При этом Алиханов Али указал на обнажённую фигуру женщины, что висела репродукцией на его стене и жестом руки указал в сторону неба, как бы отправляя это женское тело в небеса к Богу.

Али продемонстрировал эти движения так прекрасно, что вошедшие парни, разинув рот, внимательно проводили глазами эту "улетевшую" женщину с репродукции на его стене. Затем наступили короткая пауза и тишина.

- Ну, а считаешь ли ты философию только прекрасным делом к размышлению о творчестве изобразительного искусства? - нарушив тишину, спросил сам, Алиханова. - Быть может это тебе бесполезное времяпрепровождение? Ты предпочитаешь заменить духовную пищу телесной, отдаться прелестям земным? Но разве в изобразительном искусстве мы не находим того прекрасного, что в земной любви к женщине?

- Любовь! Самые прекрасные чувства, которые нас выбирают сами, - ответил Али, - а не мы выбираем их. На вкус и цвет - советчиков нет, а на любовь тем более. Каждому своя любовь, какой бы она не была. Любовь к женщине. Любовь к изобразительному искусству. Любовь к животным и так далее.

Мне кажется, мой друг, ты очень прекрасно понял, что такое любовь, её нельзя сравнить с другими чувствами. Любовь то, к чему стремимся мы всю свою короткую жизнь. Познать чистую любовь к ближнему человеку.

После такого ответа Алиханова Али, сам подумал, что мы достаточно заморочили мозги этим парням нам теперь с ними, можно вести любую беседу, на необходимую только нам с Алихановым тему.

Сам посмотрел в сторону парней. У них был такой вид, словно им тут сейчас предстояло увидеть мир в перевёрнутом виде. На лицах этих парней можно было разглядеть признаки чувств любви и сострадания к совершенно не понятным им высоким темам морали, губительным для состояния восприятия, непонятного для них такого движения души.

Так сильно были они заморочены нашим философским размышлением, что окончательно зашли в тупик обычного понятия. Парни только глупо смотрели на нас, словно мы какие-то иноземцы.

Сам в шутку спросил: - Молодые люди, не хотите ли вы окунуться в мир философии и познания изобразительного искусства, которые позволят открыть ограниченные возможности развития затуманенного разума?

Поскольку мне показалось, что парни растерялись, то сам попытался обратиться к ним иначе: - Так какие всё-таки чувства испытывают те, кто занимается философией и те, кто занимается творением искусства?

Парни промычали что-то невнятное и разом, трое, рванули к двери, едва дверь не сорвали с петель. Наша дверь быстро с амортизировала о дверную коробку и дала сильного пинка парню, который не успел проскочить в дверной проем.

Дверь сразу так плотно заклинила, что сап подумал о том, как нам с Алихановым придётся выламывать дверь, чтобы выбраться от случайного заключения. Долго придётся нам ковырять дверь отвёрткой или звать людей на помощь, чтобы выбили дверь снаружи, так как она заклинила изнутри.

Может быть, кто-то просто придёт и откроет дверь. Но, главное то, что сам и Алиханов Али, наказали парней за моё глупое положение во вчерашней истории. Кроме того, возможно, что сам избавился от опеки со стороны этих телохранителей. Если не считать моих проявлений мышления, то сам вряд ли смог бы удержаться от смеха, а этого мне уже совершенно не нужно. Посмеялись и хватит, а сейчас нам надо работать.

- Мне надо закончить фор-эскиз, - прервал мои размышления Али, - а тебе выбираться из моей мастерской. Вот интересно, как ты это сделаешь? Выломать дверь отсюда никак нельзя. Коробка мешает.

- Сам сейчас буду орать, как резаный. - ответил сам. - На мой крик сбегутся люди из Фонда и откроют нам дверь.

- Можешь орать сколько угодно. - с иронией в голосе, сказал Алиханов. - Сегодня все поехали с утра смотреть открытие нового вернисажа наших художников в киноконцертном комплексе и приедут обратно лишь к обеду. Туда уехал и Кононов. Сам уговорил директора Художественного Фонда меня оставить.

- Сам всё равно буду сильно орать. - настойчиво, заявил сам. - Пока твои коллеги приедут обратно. По-мо-ги-те!!

Заорал сам, что было мочи. Али сидел ко мне спиной и несмотря на то, что я предупредил его о своём крике, он всё же вздрогнул и тут же заткнул себе уши шариками из ваты.

В этот самый момент, когда сам истерически закричал с новой силой, в дверь кто-то ткнулся. Но дверь ему не поддалась. Алиханов Али сидел ко мне и к двери спиной, а уши у него были всё также заткнуты, и он не слышал толчка в дверь. Сам опять закричал с ещё большей силой. В дверь резко ударили и в мастерскую ввалился Кононов. Он не удержался на ногах и шлёпнулся со всего маху на пол.

Да так сильно, что разорвал свои парадные брюки, которые он одел специально на вернисаж художников. Теперь ему не в чем было туда ехать.

- Ты, что, совсем сошёл с ума? - заорал на меня Кононов Володя, когда увидел, что мы оба целые. - То телохранители вылетают из Художественного Фонда, как ошпаренные. То ты орёшь, как чокнутый. Посмотри, как сам из-за тебя себе брюки порвал. В чем сам сейчас поеду на вернисаж? Ведь там меня наши гости ждут.

- Володя, ты извини. Мы этого не хотели. - сдерживая смех, стал оправдываться Алиханов. - Мы, что-нибудь придумаем. Александр посидит здесь в твоих рванных штанах, а ты съездишь на вернисаж в его парадном костюме. У вас с ним одинаковые весовые категории и фигуры похожие друг на друга. Раздевайся.

- Вот даёт! Сам спровоцировал меня на крик, а теперь и раздевает. - сказал сам, снимая брюки. - Ты запомни, Володя, в получку от него требуй, чтобы он тебе, ещё лучше, новые штаны купил. На новый вернисаж.

- От вас дождёшься, голодранцы. - огрызнулся Кононов, напяливая на себя мои брюки и пиджак.

Володя ушёл, а сам взял из тумбочки у Али иголку с нитками под цвет рванных брюк и стал с изнанки зашивать брюки Кононова. Алиханов хихикнул себе под нос и занялся работой, которую ему нужно было приготовить на просмотр фор-эскизов по конкурсу в ближайшую субботу.

У меня было много свободного времени до прихода администрации с вернисажа. Сам старательно ремонтировал брюки, как делала моя мама, когда сам приходил рванный домой. В армии сам тоже сам перешивал брюки.

Этот день в Душанбе действительно был прекрасен, как и тихое, безоблачное утро. Из Художественного Фонда мне выдали машину для перевозки на объект закупленных художественных красок и разных материалов, которые сам отвёз в ателье "Лола" и передал всё Черкасову Александру, лично ему в руки.

- Саша! Валера Шевелев, к вам приезжал? - спросил сам, Черкасова, как только закончил передачу привезённых красок и материалов. - Шевелев Валера вам должен был привезти сегодня фанеру и шпаклёвку.

- Да, он был. - ответил Саша. - Привёз фанеру, шпаклёвку и белую эмалевую краску. Всё находится в нашей кладовой ателье. Акты приёма передачи материалов у Шевелева Валеры в красной папке.

Сам ни стал проверять наличие завезённых материалов Шевелевым Валерой, сказал Черкасову Саше, что доверяю ему, но если, однажды, за кем-то замечу недостачу или утечку материалов, то тут же уволю с работы любого без содержания, невзирая на личность.