Александр Чаковский – Победа. Том 2 (страница 62)
Эттли сделал паузу и закончил уже тише:
— Конечно, если в Италии имеется оборудование, которое можно изъять, то это другое дело. Но на оплату репараций из средств, которые Италия получила взаймы от нас и Америки, наш народ никогда не согласится.
Эту последнюю фразу Эттли произнес в замедленном темпе, глядя на английского протоколиста и как бы призывая его записать все слово в слово. Он представлял себе, как повторит ее в одном из своих ближайших парламентских выступлений, и не сомневался, что услышит шумные аплодисменты не только лейбористов, а и консерваторов.
«Ни пенса из средств рядовых англичан на сторону!»— так, несомненно, будут звучать заголовки «Таймса» и других британских газет, когда они дадут свои комментарии к речи нового премьер-министра. Заем Италии— это заем, он будет возвращен. Но платить из этого займа репарации России? Никогда!
«Что ж, — размышлял Эттли, — такая постановка вопроса, несомненно, повысит мой престиж в стране. Пусть знают все, что вождь лейбористов — верный страж народной казны! Впрочем, — тут же оборвал свои мысли Эттли, — надо еще заставить Сталина смириться с этим. Сейчас он наверняка ринется в бой…»
Но Сталин повторил сухо:
— Мы согласны взять оборудование.
И вдруг Эттли стали одолевать сомнения. Разгромив такую армию, как гитлеровская, Советский Союз доказал свою военную мощь. Несомненно, он захочет обладать ею и в дальнейшем. А разве Британия и Америка заинтересованы теперь в том, чтобы эта мощь сохранялась?.. У проблемы репараций есть еще один аспект — чисто военный…
— Вы хотите изъять у Италии в счет репараций военное оборудование? — спросил Эттли, и на лице его появилось лисье выражение.
— Военное оборудование, — как эхо откликнулся Сталин.
Наступил момент, когда Бевину вновь показалось, что он может поставить Сталина в более чем затруднительное положение. Ведь согласие на погашение репарационного долга Италии военным оборудованием можно истолковать как намерение России вооружиться настолько, чтобы диктовать свою волю Европе. Той самой Европе, за независимость которой Сталин, судя по протоколам, столько раз ратовал здесь! Подтвердив, что заинтересован в военном оборудовании, он допустил роковую для себя ошибку. Надо зафиксировать ее.
— Я хочу спросить генералиссимуса, — произнес Бевин, не без ехидства, — речь, стало быть, идет о военном оборудовании для производства военной продукции? Верно?
Сталин взглянул на него так, как, очевидно, посмотрел бы профессор на студента-первокурсника, уверенного, что в состоянии опровергнуть закон Архимеда.
— Это весьма произвольное толкование наших намерений. Речь идет об оборудовании военных заводов, которое будет использовано для производства мирной продукции. Такое же оборудование мы изымаем из Германии.
— Но вы прекрасно понимаете, — воскликнул Бевин, — что я говорю совсем о другом! То, что я имел в виду, не может быть использовано для мирного производства!
Сталин развел руками:
— Каждый «имеет в виду» то, что он хочет. По-русски в таких случаях говорят: «Вольному — воля». Я же имею в виду то, что любое заводское оборудование может быть использовано для мирного производства. Мы и свои собственные военные заводы переводим сейчас на мирное производство. Нет такого военного оборудования, которое нельзя было бы использовать для производства мирной продукции. Например, наши танковые заводы перешли уже на производство автомобилей.
«Сорвался! — с яростью подумал Бевин. — Сорвался с крючка!»
— Очень трудно определить, что вы пожелаете взять, — угрюмо пробурчал он.
— Конечно, — охотно согласился Сталин. — Сейчас трудно перечислить все то оборудование, которое может устроить нас. Важно, чтобы здесь было принято решение в принципе, а уж потом мы сформулируем наши конкретные требования.
Бевину очень хотелось сказать: «Могу себе представить, каковы будут эти требования». Однако для серьезной полемики такая фраза явно не годилась. А другие не приходили в голову.
Его опередил Трумэн.
— Насколько я понял, — сказал он, обращаясь к Сталину, — вы хотите, чтобы мы зафиксировали в принципе тот факт, что Италия обязана уплатить репарации?
— Совершенно верно, — подтвердил Сталин. — Нужно зафиксировать обязательность уплаты репараций и определить их в денежном исчислении. Причем, уверяю вас, мы согласны на небольшую сумму.
«Но он же издевается над нами, а мы покорно позволяем ему это! — хотелось воскликнуть Бевину. — Что в самом деле получилось? Сначала мы возражали против самих репараций. Потом согласились на них в виде оборудования. А теперь опять возвращаемся к денежной сумме!»
— Я думаю, — неожиданно для Бевина и не в меньшей степени для Эттли сказал Трумэн, — что у нас нет в принципе разногласий по этому вопросу. Хочу только, чтобы те авансы, которые мы и Великобритания дали Италии, не были бы затронуты.
Сталин приподнял обе руки с открытыми ладонями, как бы отталкивая такие опасения:
— Нет, нет! Я вовсе не имел в виду этих авансов.
Бевин почувствовал, что, несмотря на все свои старания сохранить выдержку, он не может спокойно перенести этого нового явного поражения западных держав.
— В таком случае, — заявил он, — возникает вопрос: что в первую очередь должна возместить Италия? Полученные от нас займы или ущерб, нанесенный России? Мы давали наличные деньги и считаем, что первая обязанность Италии вернуть долг. А затем уже можно говорить о репарациях России.
На лице Сталина появилась хорошо знакомая тем, кто имел с ним дело, «тигриная улыбка»: усы чуть приподнялись, обнажая наполовину зубы. Уничижительно глядя на Бевина, он ответил:
— Может быть, с торгашеской, или — заменим это слово другим —
Внезапно послышался нарастающий гул авиационного мотора. Какой-то самолет пролетал, как показалось сидевшим в зале людям, над самой крышей Цецилиенхофа. Однако все сумели расслышать, как Трумэн ответил Сталину:
— Я совершенно согласен с вами.
— Что?! — воскликнул Бевин. — Правильно ли я понял мистера президента? Или шум самолета…
— Я согласен с заявлением генералиссимуса, — как бы назло Бевину громко повторил Трумэн, — что агрессор не должен получать премию, а должен нести наказание.
В этих словах президента отчетливо прозвучал укор англичанам, которые осмелились продолжать спор после того, как он, Трумэн, уже высказал свое согласие со Сталиным. Такое можно еще было стерпеть от Черчилля, но не от какого-то профсоюзного бюрократа!..
Сталин, который, казалось, всегда улавливал малейший нюанс в ходе Конференции и умел соответственно реагировать на него, видимо, решил, что выговор Трумэна англичанам — плохая концовка для. заседания. Он печально покачал головой и сказал сочувственно:
— Англичанам особенно много досталось от Италии.
— Мы этого не забываем! — встрепенулся Эттли.
Трумэн оставил его реплику без внимания.
— Назначим час для нашего завтрашнего заседания, — предложил он. — Как обычно, в пять?
— Пожалуйста! — готовно, как бы делая особую любезность на этот раз Трумэну, откликнулся Сталин.
— А может быть… лучше начинать наши заседания в четыре? — спросил президент.
— Ну, пожалуйста! — с прежней готовностью согласился Сталин.
Англичане хранили молчание.
— С общего согласия, — сказал Трумэн уже стоя, — завтрашнее заседание начинается в четыре часа.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
«ИЗ САМЫХ ДОСТОВЕРНЫХ ИСТОЧНИКОВ»
С утра Воронов отправился в пресс-клуб, чтобы просмотреть западные газеты. Он не был там уже дня три и ехал сейчас главным образом для того, чтобы выяснить, как эти газеты реагировали на приезд в Бабельсберг Эттли и Бевина, какие делают прогнозы, сравнивая их позицию с той, на которой стоял Черчилль.
Когда Воронов вошел в читальню, там уже было много западных журналистов. «Очевидно, бар еще закрыт», — догадался он.
Вступать сейчас в разговор со своими иностранными коллегами Воронову не хотелось — не терпелось ознакомиться с газетами. Не обращаясь ни к кому в отдельности, он произнес негромко «Хэлло!» и стал искать глазами, где бы присесть. Ему повезло: в стороне от заваленного газетами длинного стола стоял другой — маленький, круглый. Там тоже лежали подшивки газет и оказались два никем не занятых стула. Воронов расположился на одном из них, а спинку второго наклонил вперед, прислонив ее к краю стола, чтобы не подсел кто-нибудь рядом.
Он был рад, что его приход остался почти незамеченным, — «западники», как правило, не упускали возможности поболтать с «русскими» в надежде выудить «сенсацию». После той истории с «пресс-конференцией» у Стюарта многие из них знали Воронова в лицо и проявляли к нему повышенный интерес.
Радуясь, что на этот раз удалось избежать их назойливого любопытства, он погрузился в чтение.
Газеты были полны подробностями о выборах в Англии, пестрели портретами Черчилля, Эттли, Бевина. Но о том, что интересовало Воронова, сообщений было немного, и, как правило, они не содержали ничего существенного. Лишь одно утверждение заслуживало внимания — то, что между позициями консерватора Черчилля и лейбористов Эттли и Бевина никакой разницы наверняка не будет.