Александр Чаковский – Победа. Том 2 (страница 50)
— Ты хочешь, Уинни, чтобы я была с тобой откровенна в этот час?
— Как и в любой другой!
— Хорошо. Помнишь, я рассказывала тебе о беседе со старым докером. Он не очень лестно отзывался о тебе.
— И что же?
— Докеры, и все, кто с ними, боятся тебя, Уинни.
— Меня боялся Гитлер, возможно, боится и Сталин. Но мой собственный народ?! Как ты смеешь!
Перед Клементиной опять стоял так хорошо знакомый ей Черчилль — всегда правый, не терпящий критики. В другое время она произнесла бы несколько корректных слов, подобных воде, вылитой на огонь, и просто ушла бы в свою спальню. Но на этот раз что-то подсказывало ей, аристократке, не гнушавшейся проводить долгие часы в лондонских доках, собирая средства для Советской России, консервативной по убеждениям, но испытавшей чувство ни с чем не сравнимой радости, побывав в ликующей Москве в День Победы, — на этот раз что-то властно приказывало ей: не отступать!
— Ты велел мне быть откровенной. И я выполню твою волю, — твердо произнесла Клементина. — Помнишь, ты как-то сказал, что если от народа требуешь жертв, то и самому надо идти на жертвы?
— Я шел на них во имя победы.
— Да, конечно. И народ это понимал. Но теперь войны нет. И народ хочет расплаты за принесенные им жертвы. Хочет, а не уверен…
— В чем, черт побери?!
— В том, что ты с той же страстью, с которой боролся против Гитлера, станешь заботиться о народном благе.
— Я и народ неотделимы!
— Неотделимы ты и Британия. Ты и подданные его величества короля. Народ же… я не знаю, какие найти слова… Народ — это другое.
— Где ты прячешь свой коммунистический партбилет? Или хотя бы лейбористскую карточку, — кривя губы в ехидной усмешке, спросил Черчилль.
— Ты хорошо знаешь, Уинни, что это незаслуженный упрек. У тебя нет человека ближе, чем я. И мой долг — говорить тебе правду, хотя, поверь, это не всегда легко.
— Значит, по-твоему, расплатиться с народом за военные тяготы смогут лейбористы? Говори до конца.
— Нет, я так не думаю, — покачала головой Клементина. — Они не сумеют, а возможно, и не захотят выполнить свои предвыборные обещания. Может быть, чуть-чуть урежут доходы богатых, но ни в чем не помогут бедным. А люди настолько устали, что даже несбыточные обещания кажутся им благодеянием.
— Откуда ты все это знаешь?
— Не забудь, что все эти годы я была не только твоей женой, но и председателем фонда помощи Красной Армии. Я знаю настроения английского народа.
Знала ли она их в действительности? Вряд ли. Как и все женщины ее круга, привыкшая к богатству и комфорту, да еще имея столь знаменитого мужа, воле которого покорилась всецело, Клементина, конечно, была не в силах правильно проанализировать послевоенное положение Англии. Она не понимала, что после победного завершения второй мировой войны английский народ не желает жить по-старому, что он не забыл, как Черчилль в разное время использовал войска для подавления забастовок, что, сблизившись сердцами с советскими людьми — своими союзниками по антигитлеровской коалиции, этот народ предчувствовал, что консерваторы во главе с Черчиллем снова попытаются «душить Советскую Россию». Но общение Клементины с массами — факт очень редкий для женщин ее круга — помогало ей пусть неточно, пусть чисто эмоционально, но ощущать настроение этих масс…
— Ваша одежда готова, сэр, — тихо произнес появившийся в дверях Сойерс.
— Фрак?
— Да, сэр, как вы приказали.
— Я бы предпочел мою старую «сирену»… Но… это шутка, конечно. Я сейчас приду в спальню, Сойерс. Будьте там.
В половине седьмого вечера Черчилль во фраке, пальто-накидке и цилиндре подъехал на своей служебной (пока еще он пользовался ею) машине к ограде Букингемского дворца: согласно традиции ему предстояло вручить королю Георгу VI прошение об отставке. Он ожидал увидеть у решетчатой ограды дворца толпы народа и по пути обдумывал, как ему приветствовать этих людей: знаком «V» или просто приподняв цилиндр? В конце концов решил: действовать в зависимости от настроения толпы.
Но толпы не оказалось. Толпой вряд ли можно было назвать несколько десятков человек, глазевших, как вышагивают караульные гвардейцы в своих высоких меховых шапках.
«Сик транзит глория мунди!»[9] — со злой усмешкой подумал Черчилль.
Аудиенция у короля была короткой. Черчилль произнес традиционную фразу о своей отставке в результате выборов и протянул Георгу лист бумаги — прошение об отставке кабинета. Король, стоя посредине зала для официальных приемов, в военной форме и при орденах, не читая, передал этот лист появившемуся на мгновение адъютанту. Затем он довольно обыденно поблагодарил премьера — теперь уже бывшего — за верную службу «королю и империи», назвав его при этом «великим военным лидером».
Он мог бы, пожалуй, сказать больше, прощаясь с одним из самых убежденных роялистов мира…
В тот же день королю предстояло принять будущего премьера — невзрачного, лысоватого человека, обладавшего тонким, пронзительным голосом.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
ЭТТЛИ — БЕВИН
Кто же такой был этот Клемент Эттли, внешне хилый, бесцветный, всегда аккуратно, консервативно одетый, обладавший не соответствующим его общему облику высоким и резким голосом?
Американец Дин Ачесон сказал как-то про Эттли: «Его мысль производила на меня впечатление затяжного меланхолического вздоха». По определению Черчилля, Эттли напоминал «овцу в овечьей шкуре». А заместитель британского министра иностранных дел Кадоган утверждал, что Эттли «похож на угрюмую мышь, любящую поспорить».
Что же вознесло человека, так нелестно характеризуемого, на вершину английского «истэблишмента» — в знаменитый дом 10 по лондонской Даунинг-стрит?
Происхождение? Но он лишь на склоне лет получил титул графа, а до тех пор был только ничем не примечательным сыном скромного, богомольного, консервативно мыслящего отца.
Богатство? Но какими деньгами он мог располагать, если в семье было еще три брата, а у отца — только юридическая контора, которую к тому же приходилось делить с компаньоном?
Политические связи? Но отец и мать Эттли были столь же далеки от политики, сколь близки к богу, послав к нему своего личного представителя: один из братьев Клемента стал священником англиканской церкви.
Любил ли Клемент Эттли славу? Да, но в отличие от Черчилля без мишуры и блеска. И вкус-то к ней он приобрел тогда, когда имя Черчилля — писателя, оратора и политика обрело уже широкую известность.
Любил ли женщин? О, навряд ли! Только после сорока лет он женился.
Так каким же путем Эттли достиг мировой известности, хотя и в качестве «бесцветной личности»? А он ее достиг.
Как же, как?! По воле случая? Благодаря упорству? Особому «нюху» на политические ситуации?
Попробуем ответить на эти вопросы, ведь они касаются человека, подписавшего Потсдамский документ наряду с двумя другими участниками так называемой «Большой тройки».
Попробуем… Но не сразу и не категорическим «да» или «нет».
Начнем с юности.
Окончив среднюю школу, подросток Клемент Эттли оказывается студентом Оксфордского университета, намереваясь в будущем стать юристом, подобно своему отцу. «А почему бы и нет? — рассуждал отец. — Такая профессия больше всего соответствует характеру молодого человека, педантичного, лишенного эмоций». Которого (добавим от себя) те, кто знал его близко, называли «калькулятором-рационалистом».
Чтобы стать священником, например, надо иметь дар проповедника, уметь найти путь к сердцам прихожан. Этого дара молодой Клемент был, казалось, лишен начисто (хотя впоследствии число завоеванных им на свою сторону профсоюзных активистов как будто предостерегает от категорических суждений такого рода). Но ведь не сошелся же свет клином только на духовном поприще. Можно и в светской жизни составить себе карьеру не менее уважаемую.
Само слово «Оксфорд» в светской жизни Британии котируется очень высоко. Оксфордское образование и воспитание — это как бы синонимы понятий «джентльмен», «опора империи». Оксфордский университет издавна считался инкубатором, из которого выпархивали доброкачественные птенцы на дипломатическую службу, на руководящие посты в других министерствах.
Но с Клементом Эттли произошло нечто противоположное традиций.
Этот юный оксфордец, коему предстояло быть наследником юридической конторы «Друс и Эттли», а впоследствии стать хладнокровным, апатичным, консервативным джентльменом, вдруг начал проявлять странный интерес к чуждой его семье политике.
И не просто к политике как таковой. В этом, пожалуй, не было бы ничего неожиданного. Верхушку консерваторов, вообще «людей общества» представляли в Англии как раз выходцы из двух-трех привилегированных университетов, среди которых Оксфорд едва ли не был первым. Но политика, которой отдался Клемент Эттли, была далеко не традиционной для английского джентльмена, шокирующей его.
В эти годы стараниями супругов Сиднея и Беатрисы Вэбб на свет божий рождается общество, получившее название «Фабианского» — по имени римского полководца Фабия Кунктатора (Медлителя) — поклонника тактики выжидания. Возникает также социал-демократическая Федерация.
Трудно сказать с полной определенностью, почему Эттли, по воспитанию своему типичный тори-консерватор, постепенно становится активным фабианцем-лейбористом, и что самое парадоксальное — оставаясь при этом по своим коренным взглядам типичным британским империалистом. Сыграло ли здесь роль то, что фабианский социализм имел отчетливо религиозный оттенок? По-видимому, да — ведь длани господни всегда были распростерты над семьей Эттли. Но первая политическая речь, которую произнес будущий фабианец еще в стенах университета, была панегириком таким столпам британского империализма, как Джозеф Чемберлен.