Александр Чаковский – Это было в Ленинграде (страница 6)

– Ночью он разговаривал, – тихо сообщила Люба.

– Вы меня слышите, Андрианов? – громко спросил доктор.

Лейтенант быстро закивал головой. Доктор просунул руку под меховой жилет и вынул записную книжку с карандашом.

– Напишите, как вы себя чувствуете.

Андрианов схватил карандаш, книжку и что-то написал.

– Так, так, – вновь протянул доктор, – очень хорошо. А насчет голоса – это не страшно, Андрианов. Это бывает часто при контузиях. Скоро все будет в порядке.

Он улыбнулся. Андрианов тоже улыбнулся.

Доктор повернулся к Любе и что-то тихо сказал ей. Затем они пошли к столу.

Кто-то дотронулся до моего плеча. Это был Андрианов. Он промычал что-то и показал на рот.

– Ничего, – успокоил я его, – пройдет. Это бывает очень часто. – Я заметил, что слово в слово повторяю доктора, и добавил: – Со мной то же было. А теперь вот прошло. И у тебя будет все в порядке.

Андрианов растерянно пожал плечами, провел пальцем по одеялу, будто пишет.

Люба подала карандаш и бумагу. Андрианов что-то написал и передал мне. Я прочел:

«Вот так штука у меня с голосом. Мычу, как корова, А вы из какой части?»

Я ответил и передал лейтенанту лист. Через минуту Андрианов вернул мне бумагу. Там было написано:

«А я из танковой части. Часть Горобца, слышали? Так я оттуда. Командир машины. Еще вчера немцев утюжил. Ну и скука же тут! Ну ничего, пробьюсь».

Я рассмеялся. Андрианов смеялся вместе со мной, только гораздо громче.

Подошел доктор.

– Лежите спокойно, Андрианов, – приказал он. – Вам надо лежать спокойно.

Андрианов что-то написал и протянул лист доктору,

– Острить можете, – заметил доктор и улыбнулся, – но только тихо.

Лейтенант замычал и тоже улыбнулся. Потом я заснул. Когда я проснулся, в палате уже горело электричество. Люба разносила обед. Андрианов ел. Он посмотрел на меня, помахал ложкой и улыбнулся.

– Хорошо кормят? – спросил я.

Лейтенант закивал головой и подмигнул.

…Я проснулся ночью. Было тихо. Это были те редкие минуты, когда никто не стонал. Я увидел Любу. Она переходила от койки к койке, прислушиваясь к дыханию людей. Когда она подходила ко мне, я закрыл глаза. Потом я почувствовал, как ее руки оправляют мое одеяло, взял ее за руку и открыл глаза.

– А вы не спите, – тихо проговорила Люба и улыбнулась своей широкой улыбкой.

– Не сплю. А вы-то когда-нибудь спите?

Она тихонько высвободила свою руку.

– Мое дело такое. А вам положено спать. Спите!

– Не хочу, – ответил я. – Посидите немного со мной. Ведь вы уже всех обошли. Моя койка последняя.

Она послушно села.

– Трудно вам здесь? – спросил я.

– Всем трудно.

Она смотрела на меня своими спокойными полуприщуренными глазами.

– Сейчас бы в лес на лыжах, – сказал я, – а потом – к огню. Вы откуда сами?

– Из Луги я, – тихо ответила Люба.

– Что ж вы там делали, в Луге?

– Училась. В медицинском техникуме. Врачом думала быть.

– И муж есть?

– Был. Все было. Ну, вам спать надо.

Она сделала движение, чтобы подняться, но я опять удержал ее.

– Нет, вы посидите, – попросил я. – Значит, все было: и муж и дом, а теперь – ничего… Так?

– Выходит, так.

– Трудная ваша жизнь. Живете среди страданий и стонов… И покоя вам нет.

– А на что он мне нужен, покой? – возразила Люба, и ресницы ее дрогнули. – Нет, – покачала она головой, – тогда бы и жить не смогла. Они меня, раненые, в жизни поддерживают. Я вижу, как они за жизнь цепляются, и сама цепляюсь. Силы много надо, чтобы жить сейчас.

Она провела ладонью по одеялу. У нее были длинные, заостренные пальцы.

– Вот тут, на вашей койке, одна девушка лежала. Тоже с контузией. Только у нее потом шея не поворачивалась. Все по палате бродила, медленно так, как ребенок двухгодовалый. Ходила и все песенку пела. Про патефончик.

– Знаю.

– А ночью кричала все: «Раненого забыли!» Она санинструктором была. Ночами сильно буйствовала. А днем все бредила… Потом зовет как-то меня и говорит: «Дай карандаш с бумагой, я стихи напишу». Я ей дала. Она и написала… Хотите, покажу?

Она подошла к своему столику и вернулась с листком бумаги.

– Вот прочитайте.

Я прочел:

Страшная штука война, Можно сойти с ума. Но это не для меня — Я не сойду с ума. Страшная штука война, Но я поспорю с ней. Я буду жить для того, Чтобы спасать людей. Пусть мины свистят кругом, Пусть в ночь превратится день. Меня на испуг не возьмешь, Я буду спасать людей…

– Что ж, она вам подарила эти стихи? – спросил я.

– Нет. Умерла она. Паралич и все такое. Я и взяла листок на память. Прочту стихи, и легче станет. Бывает ведь так.