Александр Быков – Дело Варакина (страница 11)

– Расскажите, Пётр Иванович! Я никому, никому об этом, дело прошлое… Но мне очень интересно, как это ты смог, тебя же наверняка искали? – она снова незаметно для себя перешла на доверительное «ты».

– Искали не то слово, за мою голову была обещана награда. Члены «Общества спасения России» все без исключения подлежали аресту и уничтожению. Помнишь Турбу Александра Владимировича, из наших? Его схватили на улице и расстреляли.

– Я ничего об этом не знаю, я же с июля восемнадцатого была в Архангельске.

– Тебе повезло. В городе проходили облавы. Хватали всех, кто прилично одет и на кого донесли. На станции был штаб Советской ревизии Кедрова, там допрашивали и приводили приговоры в исполнение. Расстреливали на кладбище за пакгаузами. Там же и зарывали. Я вынужден был скрываться, потом уехал в Москву и далее на Юг.

– Но как вам удалось, раз вас искали?

– Искали Варакина, а я представлялся Ворониным. Вот, смотри, – он показал Августе ещё один свёрнутый вчетверо документ, – как ни читай, фамилия выходит Воронин. Это и спасло. Многие наши были расстреляны, царствие им небесное!

– Какой ужас! – всплеснула руками Августа. – А я в это время работала в госпитале для раненых, недолго, – она замолчала в смущении: не сказала ли что-то лишнее?

– А хорошо было при белых?

– Хорошо, – Августа мечтательно закатила глаза, – как при старом режиме: все ходили нарядные, обращались друг к другу на «вы», называли по-благородному. Было много союзников.

– А дипломаты, которые в Вологде находились, они же в Архангельск уехали. Никого знакомых не встречала?

– Встречала! – Августа покраснела. – Того французского графа, он приходил в госпиталь проведать своих, и мы говорили.

– Ах вот оно что! – Пётр Иванович не на шутку рассердился. – Говорили? О чём? Он признавался тебе, звал замуж?

– Ну что ты, Петя. Повторяю, он женат.

– Тогда, может быть, он предлагал тебе связь? Знаю я этих французов. О-ла-ла, поедем, красотка, в Париж! Было?

– Не скрою, граф мне очень нравился, – неожиданно сказала Августа, – но ничего такого, о чём вы говорите, он себе не позволял.

– Так всё-таки вы встречались?

– Несколько раз, в основном в госпитале.

– Замечательно! – Варакин был в бешенстве. – Я скрываюсь от власти в подполье, ежеминутно рискую жизнью, а она развлекается с французом!

– Что ты такое несёшь! – Августа вспыхнула и отвернулась к стене. – Мы с тобой тогда даже не были знакомы.

– Ну как же, а кто подводил тебя к иностранцам на вечере для танцев?

– Так это же просто светские приличия, формальность.

– Для кого как, а может, я уже тогда тебя любил?

– Откуда ж мне было знать, Петя? Странный ты какой-то!

– Я странный? Нет уж, позвольте! – Варакин всем своим видом стал показывать крайнюю степень обиды. – Вы, женщины, все такие, сколько раз я обжигался с вами! Сколько раз женщина меняла мою жизнь! Я тебе расскажу: когда я выполнял одно задание в Ростове-на-Дону, у меня была знакомая актриса. Из-за неё я отказался от места на пароходе и не отбыл в эмиграцию. Я спас её от тифа, а она в благодарность променяла меня на чекиста. Какой позор!

– Я не такая, Пётр Иванович!

– А какая? Флирт с французом – это что?

– Какой флирт, просто знакомство!

– Не перечь, это был флирт, француз ещё в Вологде говорил мне, что имеет на тебя виды.

– Ничего не было!

– Не верю, сто раз не верю!!! А твое замужество? Разве это не измена?

– Помилуйте, Пётр Иванович, что вы такое говорите, я вас не знала тогда!

– Почему тебя вернули в Вологду? Догадаться нетрудно, ты вела в Архангельске неподобающий образ жизни!

– Всё. Я больше так не могу, – Августа стала одеваться.

– Нет, ты никуда не пойдёшь, ты будешь со мной, не прекословь, я так решил.

Он потащил её в соседнюю комнату и там долго наслаждался её покорным телом. В тот момент он напомнил ей «товарища Сорокина», такой же грубый и эгоистичный.

– Теперь можешь идти, – сказал Варакин, удовлетворив свою похоть, – сегодня я не буду тебя провожать, а завтра в семь вечера ты снова придёшь сюда и мы продолжим нашу беседу.

Августа шла по городу и не видела дороги. Что он с ней делает! Он превратил её в наложницу и, как восточный сатрап, с наслаждением терзает молодое тело. Чем дальше, тем хуже! Что за приступы ревности, причём совершенно необоснованные? Какой француз, причём здесь её мужчины, которые были до их знакомства? Да, её невинность давно в прошлом, но и он тоже не мальчик и не скрывает своих любовных историй. В газетах пишут о равноправии полов, об избавлении женщины от домашнего рабства. Когда она ездила с уполномоченным по Сибири, у них в поезде среди сотрудников вообще были свободные отношения, и никто никого не упрекал. Разумеется, её это не касалось, она была замужем, но «товарищ Сорокин» в общении с женщинами себя ограничивать не хотел и, если бы даже она позволила себе флирт, отнесся бы к этому как минимум равнодушно. Он рассказывал, как в Саратове в восемнадцатом году всех женщин обобществили и обязали принимать любого мужчину без ограничения за фиксированную почасовую плату. Дело чуть не кончилось восстанием, скандальный указ пришлось отменить. Но это крайность, перегиб революции. Он, Варакин, тянет её в другую крайность, в старый патриархальный домостроевский быт.

Августа желала любви, но не такой, как хотел Пётр Иванович: она думала о равноправии и взаимоуважении. Поначалу так и было, но как только он узнал её тайну, всё пошло по-иному. «Неужели эта пресловутая невинность имеет для мужчин такое значение? – думала она. – Теперь, когда революция разрушила устои старого мира, зачем цепляться за отвергнутые обществом предрассудки?»

– Батюшка, я хочу спросить: может, зря я зимой девятнадцатого года вернулась в Вологду? – завела разговор с отцом Августа.

– Не зря, тут тихо, спокойно, а там, где ты была, – война. Мне знакомые написали, что ты работала в инфекционном госпитале, я испугался, что можешь заразиться.

– Папа, девушки «испанкой» обычно не болеют!

– Откуда мне знать! Бог так судил, что вернул тебя. К тому же скучали мы без нашей Густи!

– Если бы я осталась на той стороне, может, сейчас была бы в Париже.

– Или лежала б в земле мёрзлой – вон скольких положили большевики, никого не жалели, тем более тех, кто помогал союзникам! А так никто не знает, что ты была у белых, зато есть послужной список у красных!

– Какой вы, батюшка! Сами, небось, капиталы перевели в Архангельск, а меня пристроили служить к красным.

– Дура девка! Благодаря этим капиталам живём сейчас сносно, англичане-то наши деньги на фунты стерлингов меняли – я всё, ну почти всё и сохранил. Часть денег здесь, часть в Архангельске у надёжных людей. Теперь НЭП, торговля разрешена, а складочный капитал всегда был в почёте. Если рачительно тратить, то хватит и тебе, и сёстрам. Скажи лучше, Пётр твой Иванович когда сватов засылать собирается?

– А вы его об этом спросите!

– А что так? И спрошу, конечно, спрошу! Они, Варакины, в слове своём всегда были твёрды. Раз вы встречаетесь, значит, должен жениться. Я собираюсь к его отцу, Ивану Фёдоровичу, с визитом, пора уже говорить о приданом!

Августа вдруг зарыдала и бросилась прочь из комнаты.

– Видно, что-то не так, – заключил папаша Степанов. – Ужо я с этим Петькой по-свойски поговорю.

Прорыдав всю ночь, Августа Степанова решилась. Хватит ей сидеть у отца на шее, надо работать. Поскольку в Вологде для неё работы нет, она уедет. Куда? Конечно, в Архангельск, там, может быть, служит или работает кто-нибудь из прежних знакомых по продовольственной комиссии. Там много новых людей, большой портовый город, не то что Вологда, где кораблей-то всего несколько посудин бывшего пароходства Варакиных. Она забудет этого Петьку и больше никогда не поверит пустым обещаниям. Набравшись смелости, Августа сообщила о своём решении отцу.

– А как же Пётр? У вас что-то не так?

– Всё так, я устроюсь, а он потом приедет.

– А как же свадьба?

– И свадьба потом, сейчас и без свадьбы живут, распишутся и живут.

– Негоже так, Августа, неуважительно, ты уже однажды меня огорчала.

– Ничего и не огорчала. Это моя жизнь, и я распоряжусь ей, как считаю нужным.

– С Варакиным всё закончено? – не унимался отец.

– Нет, – соврала Августа, – просто мы так решили.

– Ну ладно, коли так.

Через несколько дней, незадолго перед новым 1924 годом, Августа Степанова выехала в Архангельск. Перед отъездом она написала Петру Ивановичу несколько обидных слов и послала в конверте на домашний адрес.

Дмитрий Степанов передал с дочерью записку своему компаньону, и тот быстро устроил девушке быт: нашел комнату с дровами и дал денег на проживание. Денег отвалил щедро, с отцовской доли, и Августа, привыкшая в Вологде к скромности, снова попала в мир, где всё можно было купить.

Она смущалась, видя в коммерческих магазинах иностранные материи, модные шляпки, духи с невозможно привлекательными ароматами. В Вологде этого не было, но здесь портовый город. Более того, всё это теперь оказалось ей по карману. «Эх!», – подумав, решила Августа и пошла обновлять гардероб. Через несколько дней никто в этой модной дамочке в фасонной французской шляпке не узнал бы скромного Густёныша, жившего ещё совсем недавно в Вологде на иждивении родителей. Мужчины стали обращать на неё внимание, а на танцах от кавалеров не было отбою. Один уже немолодой следователь ОГПУ предлагал руку и сердце, обещал ради Августы развестись с женой.