Александр Бушков – Второе восстание Спартака (страница 66)
На берегу остановились. С завидным постоянством дул несильный, но пробирающийся под телогрейки ветер, по свинцового цвета воде проплывала редкая шуга, в заводях уже образовывалась тонкая корочка сала. Спартак посмотрел на воду, на торчащий из нее клотик злополучной баржи и поежился. В воду лезть совершенно не хотелось. Похожие чувства испытывали все добровольно-назначенные в водолазы зеки. Еще на плацу Спартак обратил внимание, что среди «избранных» нет ни одного блатного, только такие же, как он, политические, бывшие фронтовики и «мужики», и подумал тоскливо: «Что ж Комсомолец меня не оградил...»
– Ну чего встали? – раздался голос капитана. – Сами мешки не всплывут, так что нечего тянуть вола за яйца. Двое, ты и ты, – он указал на стоявших ближе к нему зеков, – скидывай прохаря, ватники и вперед! Раньше сядешь, раньше выйдешь, хе-хе...
Двое первопроходцев нехотя разделись и, ежась от холода, пошли к урезу. Попробовав босыми ногами воду, один из них обернулся:
– Капитан, она ж как лед! Околеем враз!
– Ныряй давай, кому сказано, – раздраженно ответил тот. Похоже, эта затея ему тоже не нравилась.
Зек, сплюнув, набрал воздуха и быстро нырнул. Чуть помедлив, за ним последовал второй. Через минуту над водой показалась голова первого, он с трудом вытащил на берег мешок, шумно отфыркиваясь. Шлепая посиневшими губами, едва выговорил:
– Начальник, долго так не протянем...
Тем временем на берег выбрался второй, волоча мешок. Его лицо побелело, зубы выбивали частую дробь. Капитан после паузы, видимо, что-то для себя решив, скомандовал:
– Так, первые двое, быстро пробежку до пирса и обратно! Следующие двое – в воду!
Зеки по очереди ныряли к барже, вытаскивали тяжеленные, пропитанные водой мешки, некоторые возвращались с пустыми руками. Всех капитан отправлял на пробежку. Наконец наступил черед Спартака.
Скинув говнодавы, штаны и телогрейку со свитером и оставшись только в исподнем, Спартак прошел к воде и, ступив в нее, почувствовал, как ноги обожгло холодом. Набрал полную грудь воздуха, нырнул. Вода мутная, сказать – холодная, значит, ничего не сказать. Зубы автоматически сжались до хруста, сердце остановилось на половине удара. Темная громада баржи виднелась впереди, Спартак мощным гребком направил свое тело к ней. Беспорядочное нагромождение мешков на палубе. Схватив первый попавшийся и изо всех сил работая ногами и свободной рукой, он рванулся к берегу. Со всхлипом втянул в легкие воздух и, шатаясь, вытащил на берег мешок. Мокрое белье липло к телу, ветер состоял из ледяных игл. Спартак, не дожидаясь окрика капитана, побежал на потерявших всякую чувствительность ногах по утоптанной дорожке к пирсу.
Первые водолазы уже совершали вторую ходку к барже.
Когда все нырнули в четвертый раз, капитан, видя, что зеки еле стоят, рявкнул:
– В лагерь, бегом!
Команда тяжело побежала в лагерь.
На следующее утро Спартак еле поднялся – все тело болело, во рту поселилась противная сухость, голова была чугунной, перед глазами плыло. Температура была – как в котле «сауны», ясно и без градусника.
А что вы хотите-то...
Глава десятая
Как болеют на зоне
Доктор Рожков сидел на исцарапанном, видавшем виды деревянном стуле, легонько покачивая ногой, обутой в до блеска начищенный сапог. В круглых, металлической оправы очечках, в застиранном белом халате, надетом поверх льняной рубахи и вязаного жилета, он походил на типичного сельского врача – как водится, одного на пять деревень, любителя вечерком хватануть с пяток рюмочек сливовой наливки и покалякать за жизнь с каким-нибудь там агрономом или иным представителем сельской интеллигенции.
Однако вопреки производимому впечатлению, на селе Рожков никогда не работал. До лагеря он докторствовал в городе Ленинграде, а сейчас отбывал отмеренный ему органами правоисполнения чирик в качестве лепилы межлагерной больнички, каковая, хоть и находилась в малонаселенной местности, но напрочь была лишена какой бы то ни было свойственной деревенским лечебницам домашности и патриархальности.
– Как врач я обязан порекомендовать вам бросить это дело, – разговаривая, Рожков переводил взгляд с собеседника на покачивающийся кончик своего сапога. – Ситуация уж больно подходящая. Несколько дней провалялись в беспамятстве, почти неделю лежали без сил. Организм хорошенько отдохнул от табака, и подавить никотиновый голод можно без особых усилий. Мне доводилось, знаете ли, по роду деятельности неоднократно присутствовать на вскрытиях и самому их проводить. Так вот, созерцание изнанки прокуренных легких отвращает от табакокурения сильнее любых лекций и внушений...
Словно соглашаясь со словами доктора, Спартак закашлялся. С отвычки махра драла глотку нещадно. Это была, кстати, та самая махра, мешок с которой он достал среди прочих мешков с затонувшей баржи. В качестве награды за подвиг зеку Котляревскому щедро отвалили этой промокшей махры и даже послали вслед за ним в больничку, где ее заботливо высушили и, едва пошедший на выздоровление больной попросил закурить, как тут же герою и вручили его награду.
– А вот как товарищ по несчастью я вас вполне понимаю, – продолжал Рожков, все так же покачивая ногой. – В нашей скудной на удовольствия жизни ценна любая мелочь, способная скрасить существание. Пусть эта мелочь и крайне вредна.
– Все познается в сравнении, гражданин эскулап. В сравнении с нашей жизнью вашу скудной на удовольствия никак не назовешь, – проговорил Спартак, туша самокрутку о край массивной стеклянной пепельницы. Он закрыл глаза и растянулся на узкой, застеленной клеенкой кушетке.
От первой после долгого воздержания самокрутки голова чуть не срывалась в пике.
– Ага, это вы, товарищ больной, хитро намекаете на выдаваемый под медицинские нужды спирт, на усиленное питание и на сестричку Дашеньку. Правильно я понимаю? – Рожков протянул руку, снял со спиртовки закипевший чайник, поставил его на лежащую на столе деревянную плашку. – Что ж, не отрицаю, мое положение имеет некоторые выгоды. Вроде бы грех жаловаться. Еще и работаю по профессии, совершенствую, так сказать, мастерство... Однако... – голос доктора неожиданно сорвался в крик: – В гробу видал я такое счастье, черт побери! Всю жизнь мечтал зарыться в глухомань, трахать медсестру-олигофреничку и каждый день с карандашом в руке подсчитывать, сколько осталось до воли! А мне тогда, между прочим, будет уже за полтинник...
Он хотел что-то еще добавить, но сдержался.
Спартак знал историю доктора Рожкова – тот сам поведал ее не далее как вчера, когда они, врач и пациент, на пару здорово поуменьшили больничные запасы медицинского спирта. Да и сам Спартак, кстати, вчера чересчур разоткровенничался, много лишнего про себя рассказал. М-да... Не то чтобы есть повод в чем-то подозревать товарища фельдшера, а просто... ни к чему это вовсе, лишнее – оно и есть лишнее!
Ну так вот... бывший ленинградский доктор Рожков Петр Александрович с формальной точки зрения был осужден совершенно справедливо – за кражу и сбыт медицинских препаратов. С моральной же точки зрения у него имелось оправдение: его родившийся в последний год блокады двухлетний ребенок рос слабым и постоянно болел. Как врач Рожков не мог не понимать, что ребенка надо хорошо кормить, что ему нужны витамины, иначе с какой-нибудь очередной хворью детский организм просто-напросто не найдет сил справиться и любое, даже самое квалифицированное лечение окажется бесполезным. И Рожков не смог ничего другого придумать, кроме как носить на «блошиный рынок»
Ну а суд руководствовался не моральным, а исключительно уголовным кодексом и впаял пойманному медику на всю катушку. И еще: как уяснил Спартак, с Рожковым можно говорить о чем угодно, но только не о его оставшемся на попечении матери ребенке...
– Нет, товарищ доктор, моими легкими вашему медицинскому брату полюбоваться не удастся, не доставлю такого удовольствия, – головокружение прошло, и Спартак снова сел на кушетке. – Назло медицине загнусь от иных естественных причин, например, от вертухайской пули. Ну а до того продолжим смолить отраву, а также и вообще по возможности будем устраиваться, глядючи на вас, с наибольшими удобствами и приятностями.
Рожков прищурился и пистолетом нацелил в Спартака палец.
– Очень своевременно и кстати подняли вопрос, товарищ больной. Как раз насчет «удобств и удовольствий». Могу вас обрадовать, имеется возможность наверстать, – голосу Рожкова вернулась привычная спокойно-ироничная интонация, он снова принял вальяжную позу, снова закачал ногой. – Как известно, начальником, или, вернее, начальницей, нашего лечебного заведения является некая дама по фамилии Лаврентьева, а по имени Ольга Леонидовна... Не надо морщиться, больной. Я понимаю, что вы ее имели удовольствие созерцать. Женщина, конечно, не первой молодости и не самых изящных форм. И «Казбек» курит, что твой паровоз. Однако страстна и любвеобильна. И главное – умеет быть благодарной. А при ее здешних возможностях...