Александр Бушков – Второе восстание Спартака (страница 62)
Не дожидаясь ответа, он повернулся к Спартаку:
– Что в свое оправдание сказать можешь? – и едва заметно кивнул.
Спартак, тщательно подбирая слова и следя за выражением лица Марселя, ответил:
– А что мне оправдываться? Я так скажу: все, что мне в обвинение сказано, брехня. Я, начнем с того, своим знакомством с тобой не хвастался, в поезде Мойка меня сам на разговор о тебе вызвал. И что вор я авторитетный – ни единым словом не обмолвился, про дела наши не трепал. А с финном этим... Случайный он человек, вовсе зазря попал и пропал бы он тут. По-человечески жаль мне его, вот и помог, как сумел, и опера, как в лагерь прибыли, звал, чтоб решили с Хямме вопрос – с этапными-то бесполезно было говорить, они же его и закрыли по дороге, повязали внаглую на полустанке и закрыли. А Кум сегодня меня по этому вопросу и дернул к себе, интересно ему стало, вот как ему, – Спартак мотнул головой в сторону Мойки, – с чего бы это я за незнакомого чухонца вступился. Больше мне добавить нечего и виниться не в чем. А бросился я на него, потому что не потерплю, если меня с говном мешать вздумает кто. Если виноват я, так и отвечу перед людьми, к операм, как некоторые считают, не побегу!
– Марсель, ты слышал, что этот фраер нам втирает? – начал было Мойка, но умолк, потому как Марсель поднял руку. И неторопливо сказал:
– Я вас выслушал, а теперь послушайте, что я скажу. Его, – он посмотрел на Спартака, – я с детства знаю, много вместе у нас разного было, так что в том, что не наседка это кумовская, поручиться могу.
– Так что же, он, выходит, наш? Может, еще и короновали его вместе с тобой? – снова встрял Мойка.
– Как ты, однако, все влезть норовишь без смазки, – покачал головой Марсель, туша папиросу. – Отвечу, хотя и не обязан перед тобой отчитываться. Не вор он и не объявлялся за вора, как я понял. Или объявлялся? – он повернулся всем телом к Мойке, глядя тому прямо в глаза.
– Нет, – неохотно признал тот. – Но все же, Марсель...
– Все же, – опять поднял руку Марсель. – Все. С этим базар окончен. Теперь о чухонце. Я справки навел, перетер вопрос с людьми – все, как этот Спартак говорит, так и было. И закон наш, – он снова посмотрел на Мойку, – если ты помнишь, не запрещает помочь горемыке такому, вот он и помог – выпустили финна, а конвой теперь сам под следствием, готовится баланду хлебать, так что и эта предъява твоя не катит... Вот и выходит, Мойка, что зазря ты буром на него прешь, меня пытался очернить в глазах людских.
– Марсель, да я про тебя.... – вскинулся Мойка.
– Не трудись, я слышал, что ты говорил: дескать, с друзьями мы тоже разберемся. Я, как ты на зону пришел, много о тебе узнал, и о терках твоих с людьми, и многое еще про тебя известно, – мутишь ты воду... Короче, я вот что скажу. Спартака, – Марсель показал пальцем на Котляревского, – если кто тронет на шару, будет ответ держать, А ты, Мойка, если еще будешь зону баламутить, кипеж устраивать, то по полной ответишь. И учти – это не только мое решение, люди так решили. Или ты думал, что умный самый? Если еще один такой фортель выкинешь – зарежем. Бритвой зарежем. Все, закончили.
Марсель усмехнулся и встал.
Глава седьмая
Предчувствие Гражданской войны
Спартак стоял в распахнутой телогрейке, чувствуя, как летний дождик омывает лицо, и курил в кулак. На короткий миг его захлестнули воспоминания о том, как вот так же он стоял, курил и ощущал наступление перемен в своей жизни. С того момента прошло больше полутора месяцев, теперь же стоял Спартак у выхода из прожарки, она же – вошебойка, она же – сауна, как окрестили ее зеки. После приснопамятной разборки с Мойкой у Спартака с Марселем состоялся серьезный разговор про дальнейшее житье-бытье. Марсель пообещал устроить его на непыльную, уважаемую работенку; еще через пару дней Спартака вызвали в администрацию зоны и там зачитали приказ о назначении заключенного Котляревского ответственным за сушилку (ежели по-простому). То, что должность эта необременительная, козырная и «директор» прожарки пользуется у зеков уважением – как блатных, так и «мужиков», Спартак понял достаточно скоро по изменившемуся к нему со стороны воров отношению (остальные и без того относились к нему уважительно: отчасти потому, что он не строил из себя центрового). Мойка со товарищи, разумеется, держался со Спартаком подчеркнуто нейтрально, но было ясно, что вор затаил нешуточную злобу на Спартака и Марселя и лишь выжидает удобного случая, чтобы устроить подлянку им обоим. Причем Спартак подозревал, что Мойка вынашивает планы самому стать смотрящим зоны, смести Марселя... Но только вот как? Силенок у него не хватит для этого.
В прожарке всегда, мягко сказано, было тепло, в изобилии имелась горячая вода, контроль со стороны администрации был минимальным и сводился к периодическим проверкам, о которых Спартака заблаговременно предупреждали и Комсомолец, и Марсель.
Неудивительно, что с Котляревским многие стали искать дружбы – в «сауне», как называли прожарку, можно было погреться, принять горячий душ, погонять чифирек, поджарить по случаю картошечки, просто отдохнуть... И решал, кто достоин пользоваться этими казавшимися вершиной блаженства условиями, а кто нет, теперь именно Спартак.
Прежний «начальник рая», как понял Спартак из рассказа Марселя, «ушел на повышение» – его перевели в завхозы отряда, эта должность была еще более уважаемой, чем-то вроде «заместителя творца всего сущего», никак не меньше.
А еще в наследство от прошлого начальника Спартаку достался, так сказать, клуб по интересам, где собирались по ночам и блатные, и «мужики». «Клуб», существование которого в результате и привело к необратимым последствиям для всего лагеря...
В этот день Марсель пришел к Спартаку рано.
– Ты как, сильно занят тут?
– Да какой там, – отмахнулся Спартак, – твоими молитвами у меня работа не бей лежачего.
– Никого не ждешь?
– Не-а, позже если только подойдет кто из «клуба», как обычно. А в чем дело, случилось что?
– Давай зайдем да дверь прикроем, а? – Марсель встал и сам закрыл дверь на деревянную щеколду. – Посидим вдвоем, и... вот, – он полез за пазуху и достал бутылку. – Найдется чем закусить?
– Не вопрос, – ответил Спартак, доставая из тумбочки завернутый в тряпицу хлеб, банку тушенки и стаканы. – Что случилось-то?
– Случилось... и еще, чую, случится, – сев за стол и разливая водку, ответил Марсель. – Ты в курсе, что с последним этапом несколько жмуров пришло?
– Ну слышал. И что? Почти в каждом этапе последнее время, люди говорят, такое случается... А что? Это что-то значит?
– Многое, Спартак, очень многое. А что до нашего этапа, так одним из убитых был Раввин. Не слыхал о таком? Хотя что я, ты ж в наших делах не силен... – Марсель поднял стакан, помолчал. – Давай помянем правильного вора Раввина, пусть ему земля пухом будет, – сказал он и одним движением опрокинул в себя водку.
Выпил и Спартак, все еще не понимая, чем встревожен Марсель.
– Раввин, друг ты мой, старой закалки был бродяга, правильной. Очень я на него рассчитывал, он бы мне сильно помог порядок на зоне держать, беспредела сучьего не допустить. Зарезали его
Марсель хлопнул кулаком по столу, так что зазвенели стаканы.
– Слушай, – осторожно сказал Спартак, – все вокруг только и говорят: «суки, суки», мол, вот-вот много сук приедет – и тогда устроят они нам кровавую кадриль...
– А ты не знаешь?
– Да я как-то не узнавал...
– Постеснялся, что ли?
– Ну-у...
– Понятно. Тогда объясняю. Суки, Спартачок, это те же блатные, только они пошли против нашего закона. Когда война началась, государство всем блатным предложило амнистию – дескать, мы вас милуем, а вы должны эту милость отработать. Пойти на фронт и искупить вину геройскими поступками... Я-то, конечно, отказался, но многие – очень многие, Спартак! – офоршмачились, взяли из рук властей оружие и отправились эти самые власти защищать. И ведь многие выжили... Некоторые даже награды имеют, даже офицерские погоны. А после Победы куда деваться таким толпам? Работать они не умеют и не хотят, да и всех офицеров в мирной жизни не пристроишь... вот суки и берутся за старое. И снова попадают на кичу. А на кичах – мы, те, кто закон соблюли. Сечешь? Суки-то думают, что имеют право на голос, потому как раньше, до войны, были в авторитете и никто их этого авторитета не лишал... Но даже не это главное. Главное – у нас уже есть своя
– Иерархия, – негромко поправил Спартак.
– Ну да, она самая. И мы не намерены уступать место. А те не намерены жить, как