Александр Бушков – Второе восстание Спартака (страница 40)
Парадная лестница оказалась довольно чистой, они поднялись на третий этаж (это по-русски, а у них тут он вторым считается, поскольку первый в расчет не берется и начинают счет со второго...) Беата, достав ключ, присмотрелась к замку – она раньше тут не бывала, однако справилась.
Тщательно заперев за собой дверь, оглядевшись, походив по прихожей, заглянув во все три комнаты, наморщила прямой носик:
– Сразу видно, что обитал тут какой-нибудь обер-кондуктор. Лачуга.
Спартак благоразумно промолчал. По его меркам, этакая «лачуга» и наркому бы подошла. Но у княгинюшек свои мерки...
Правда, задрав носик в сословной спеси, она сразу же принялась деловито и внимательно осматривать нечаянное пристанище: выглянула во все окна, обошла комнаты по второму кругу, уже сосредоточенно щурясь. Потом сказала:
– Черного хода нет. Это минус.
Спартак столь же серьезно кивнул: это и в самом деле был нешуточный минус, но ничего тут не поделаешь...
– На что ты так загляделся?
Она подошла, выглянула из-за его плеча. Фыркнула уже с некоторым легкомыслием.
Роскошная была кровать, что и говорить: с причудливыми железными спинками, идеально застеленная, словно некая горничная именно ради них постаралась, с горкой подушек и вычурными столиками с обеих сторон изголовья.
Спартак повернулся к девушке и напористо обнял за плечи. Она, не отстранившись, сказала нейтральным тоном:
– Нужно быть начеку...
Но звучало это как-то не особенно убедительно. Никакого напряжения в ее гибком сильном теле не чувствовалось, Беата прикрыла глаза,
За окном ничего тревожащего не происходило – обычные звуки улицы, когда вечереет. Ну разумеется, подумал он трезвой,
Поцелуи понемногу переходили в нечто напоминавшее лихорадочную борьбу, словно времени у них совсем не осталось, и костлявая старуха стояла у двери, готовясь деликатно, но непреклонно постучаться черенком косы: а вот и я, впускайте, люди добрые, час пробил... Одежды становилось все меньше, пока не осталось совсем, с постели кувыркнулась аккуратная кучка подушек, бесшумно растелившись по полу, отлетело покрывало, и они обратились в сплетение нерассуждающих обнаженных тел, возбужденных и друг другом, и бабулей с косой, так и бродившей в невеликом отдалении. Так уж у них почему-то всегда получалось: сначала чуть ли не грубо, под непроизвольные стоны девушки, потом, после схлынувшего угара, медленно, чуть ли не сонно – до полного опустошения и невозможности пошевелиться.
А когда пошевелиться смогли, за окном уже стояла ночь, время от времени окружающее давало о себе знать сухим треском выстрелов на пределе слышимости. Картина была знакомая: немцы до утра будут
Беата приподнялась на локте, чиркнула скверной, шипящей спичкой; колышущийся огонек вырвал из темноты невероятно прекрасное лицо, обрамленное прядями спутавшихся волос. Медленно, с удовольствием выпустив дым, она откинулась на маленькую подушку и ленивым тоном спросила:
– Как ты думаешь, из-за чего это все?
– Что?
– Почему так хорошо? Просто пронзительно хорошо. Даже кусаться хочется от всей души... Любовь это, или все оттого, что мы гуляем совсем рядом со смертью?
– Может, и то и другое, – сказал Спартак.
Она тихонько засмеялась:
– По моему глубокому убеждению, сейчас там и сям под землей слышен шорох – славные предки ворочаются в гробах, как каплуны на вертеле. Княгиня герба Брохвич со всем пылом отдается москалю из-за Буга...
– Тебе не нравится? – спросил Спартак.
Предприняв свободной рукой кое-какие действия, быть может, и не подобающие благородной девице из хорошего дома, она заверила:
– Чертовски нравится. Но я представляю реакцию предков: не жертвой неизбежного на войне насилия стала княгиня, не злодейски совращена опытным ловеласом, а сама заявилась в комнатушку к заезжему москалю...
– Скорее уж – залетному.
– Ага, вот именно, залетному. В самом прямом смысле слова. И сама улеглась на хлопскую железную койку, на которую мой дедушка и любимую собаку бы не положил...
– А на какую?
– На достойную князя.
– Интересно, – сказал Спартак с деланной активностью. – А зачем это твой дедушка клал собак на постель? У него что, женщин недоставало?
– Как ты смеешь, москальская рожа, делать такие намеки касательно князя...
– Ну, вы же сами говорили, что моя рожа не такая уж и москальская, если подойти вдумчиво. Может, я и вправду в отдаленном родстве с этими самыми Котляревскими из Пухар, потомками воеводы Груйского...
Беата фыркнула:
– Очень хочется, чтобы именно так и обстояло. В конце концов, отдаваться шляхтичу для княгини не так уж и позорно. Предосудительно, конечно, валяться с ним на чужих постелях в неведомо чьих убогих квартирках, а то и в лесном бункере – но все же не позорно.
– Когда это – потом?
– Когда кончится война. Должна же она когда-нибудь кончиться? Союзники наконец высадятся в Европе, возьмут Берлин. Снова поднимется независимая Польша... и мы с тобой, да простит меня Езус сладчайший за такие эгоистические мысли, будем в ней не последними людьми. Заслужили кое-какой почет и уважение, сдается мне. Великая Польша... – произнесла она так мечтательно и пафосно, что Спартак поневоле ухмыльнулся во мраке. – Все нужно будет устроить как можно лучше, не повторяя прежних ошибок... Когда придут союзники...
Спартак все же не сдержался:
– А тех, что идут с востока, ты в расчет не принимаешь?
– Москалей? – спросила она понятливо. – Не особенно. Это не повод для раздумий и забот. Послевоенная Польша заставит себя уважать. Наша пролитая кровь...
Спартак помалкивал: когда на нее
Закинув руки за голову, она лежала рядом – смутно белевшее в ночной темноте пленительное видение и одновременно принадлежащая ему красавица, изученная до мелочей.
– Быть может, будет даже король, – еще более мечтательно сказала Беата. – Как в старые добрые времена. Об этом некоторые всерьез говорят – естественно, среди людей
– А фермуар – это что, белые кружевные трусики? – спросил Спартак тоном деревенского пентюха.
– Деревня! Моментально сбил с высокого полета фантазии... Фермуар – это украшение. Между прочим, на прабабушкином – одиннадцать одних только крупных бриллиантов, не считая мелких... Хлоп хлопом, таких вещей не знаешь, а еще офицер...
– Ищите благородного, паненка.
– Не хочу. Хотя, как ты мог сам убедиться, выбор в случае чего был бы богатейший.
Спартак, рывком приподнявшись, навалился на нее без особых церемоний, сграбастал в охапку и поинтересовался на ухо:
– А твои благородные тебя могут вот этак?
Беата встрепенулась в его объятиях, вскричала шепотом:
– Помогите! Меня сейчас изнасилует клятый москаль, он уже...
И, закинув ему руку на шею, притянула к себе, откинулась на подушку, нетерпеливо направляя куда следует то, что надлежит.
...Узколицый язвенник, усмехаясь особенно желчно, глядя неприязненно, поинтересовался:
«– Значит, говорите, в парадном мундире? Золотое шитье сияет, сабля сверкает, шпоры, надо полагать, мелодично позвякивают, и во лбу звезда горит, совершенно по Пушкину? Ну-ну...»
На сей раз представший не пятном лица в темноте, а во весь рост, он выбросил вперед руку, она удлинилась не по-человечески, указательный палец уперся Спартаку в лоб, аккурат над переносицей, он был холодным, твердым, чертовски реальным, на лоб ощутимо давило...
Электрический свет ударил по глазам, показалось на миг, что он сорвался откуда-то с высот и летит вниз – как случается при пробуждении.
Поганое выдалось пробуждение. Спартак уже понял, что язвенник ему привиделся – а вот давившее на лоб дуло пистолета оказалось всамделишным.
– Ну-ну, – спокойно сказал державший оружие. – Лежать, лежать.
Люстра под потолком горела. Не шевелясь, Спартак бросал по сторонам отчаянные взгляды. И очень быстро убедился, что ситуация даже хуже, чем просто хреновая. Положение самое безвыходное, в котором ничего не предпримешь: из такого положения не кинешься обезоруживать, драться – тому, с пистолетом, достаточно нажать на спусковой крючок...