Александр Бушков – Второе восстание Спартака (страница 32)
Но ведь кто-то стянул с него американский комбинезон с русским пистолетом в кармане?
Он решился. Приподнялся – ощутив с превеликой радостью, что тело исправно повинуется, ничего вроде бы не сломано и внутри ничего не отшиблено, – сел, упираясь в рассыпчатую землю ладонями.
Неподалеку коптил уже отгоревший бомбардировщик, казавшийся нелепым и жалким. Левое крыло отлетело по самый центроплан, и его обломки разметало по полю, меж валунов. Спартак увидел россыпь пробоин, которые никак не могли оказаться следствием жесткой посадки на фюзеляж – и только теперь понял, в какое решето превратили его «бээфки»: и сюда-то дотянул чудом...
Он резко повернулся к источнику загадочного шумного звука – и понял, что это фыркает запряженная в зеленую бричку лошадь. От скуки, надо полагать, фыркает, поматывая головой.
А над зеленым бортом – или как так он именуется в этом экзотическом для горожанина средстве транспорта – торчал предмет, в котором и менее опытный человек моментально опознал бы верхнюю половину винтовки...
– Бачь, Панас, притомный сделался!
– Точно, ворохается...
С противоположной стороны к нему неспешно направились двое – и Спартак с превеликим облегчением обнаружил, что военной формой и не пахнет. Вид у обоих мужиков был самый что ни на есть штафирочный: заправленные в высокие сапоги брюки, рубахи, пиджаки. Только головные уборы были какие-то странные, нечто среднее меж форменной фуражкой и старорежимным картузом – но опять-таки без кокард, эмблем, ремешков. Совершенно штатские аборигены.
Вот только один из них небрежно держал за середину, как палку, короткую винтовочку, а у второго слева на пузе висела кобура – на немецкий манер висела, как две капли воды походила на штатную кобуру «парабеллума», в точности как его трофей...
Спокойные были мужики, несуетливые, средних лет, нисколечко не походили на работников умственного труда, этакие стопроцентные колхозники... Нет, откуда тут колхозники?! Тут у них сплошные единоличники, в силу темноты своей не понимающие всех выгод коллективного труда...
Партизаны? Их тут столько, разномастных... Полицаи, сдается, должны какие-то отличительные знаки носить...
Или – не партизаны все же? О партизанах Спартак, как многие, слышал немало, но никогда их не видывал. По его представлениям, партизаны должны были выглядеть и двигаться как-то не так – сторожко, чутко, озираясь постоянно на каждый шорох, как-никак места эти давно и прочно оккупированы врагом. А эти выглядели абсолютно спокойными, им словно бы даже было чуточку скучно, будто заплутавшую корову отправились искать – или какие там еще мелкие бытовые нужды могут оказаться у крестьян...
Он посильнее уперся в землю ладонями и поднялся на ноги, отметив с радостью, что никаких повреждений не получил, даже в затылке ныло не особенно и сильно.
Незнакомцы были уже совсем близко. Далеко за их спинами, в разбитом самолете, кто-то завозился вовсе уж шумно, гремя неизвестно чем.
Пора было налаживать отношения и вносить в жизнь какую-то определенность. Судя по обрывкам долетевшего разговора, они разговаривали почти что на русском, чуть ли не все слова понятны – но он-то по давешним львовским впечатлениям помнил, что польский на русский не похож нисколько, язык довольно-таки зубодробительный...
Стараясь не частить, избежать заискивания в голосе, Спартак выпрямился и сказал громко:
– Здорово, мужики. Неприятность, сами видите, произошла, с небес на землю, так сказать...
Его скрючило пополам, дыхание перехватило, и лишь секунду спустя он, отчаянно пытаясь протолкнуть в горло глоток-другой воздуха, сообразил, что это один из «мужиков» умело и основательно заехал ему под дых.
Потянуло к земле, и Спартак присел на корточки, это было унизительно, но ничего не удавалось с собой поделать – задыхался, ноги не держали. Ожидал, что сейчас добавят еще, положение у них самое выгодное – но новых ударов не последовало. Чуть-чуть распрямившись и захватив наконец немного воздуха, он увидел, что оба селянина стоят все с тем же спокойным, даже отсутствующим видом. Это-то и было сквернее всего – полное равнодушие во взглядах, словно примеривались, сразу зарезать кабанчика или пусть до холодов поживет, сальца нагуляет поболее...
– Ты, хлопче, не считай за зло, – сказал тот, что был с кобурой на поясе (он и ударил). – Я вже ж не по неприязни, а тильки щоб ты уразумел:
Спартак морщился, восстанавливая дыхание. Он до сих пор не понимал, что это за народ. То, что ему врезали, ничего еще не означало, и не факт, что перед ним – немецкие пособники: знаем мы этих польских панов, кипящих ненавистью к отечеству всех рабочих и крестьян...
– И кто ж вы будете? – огрызнулся он, отдышавшись.
– Мы, хлопче, не будем, а есть
Послышался топот ног – это от самолета примчался третий, совсем зеленый пацан, одетый примерно так же, но, в отличие от старших, свои эмоции выражавший гораздо более бурно: он откровенно таращился на Спартака с восторженным ужасом, даже рот разинул. Правда, и у этого сопляка болталась на плече винтовочка...
– Вуйко Панас, вуйко Панас! – затараторил вьюнош, перетаптываясь на месте от любопытства. – Щось, то и буде американ?
– Американ, – проворчал Панас. – Хоть сейчас в комиссары пиши. Побачь на одяг, Кость, добре побачь. Яка одзнака у него на пуговицах?
Хлопчик присмотрелся:
– Совдеповьска, вуйко Панас, гвяздка с серпом и молотом...
– О то...
– Вы ж сами, вуйко, казали, що на аэроплане одзнака американьска...
– Казав. Бо так и есть. Живали в той Америке, ихние одзнаки ни с чем не спутаем... Вот только этот сукин кот на американа похож, як я на фильмову актрису. Звыклый совдеповский морд, аж тошно...
– Може, он жид? – спросил доселе молчавший третий, с нешуточной надеждой спросил.
– А добже бы жид, – оживился и сопляк с нехорошими нотками в голосе. – Эй ты, драный. Не жид будешь?
– А в самом деле, хлопче, – сказал невозмутимый Панас, словно гвозди вбивал неторопливо. – Спускай штаны, быстренько, як справна шлюха перед клиентом. Пользуясь ученым оборотом, сделаем экспертизу, бо, сам разумеешь, жида сразу видно...
– Слушайте...
Панас неторопливо расстегнул кобуру, достал увесистый черный «парабеллум» и привычно передернул затвор, так что он на миг сложился домиком. Поднял дуло на уровень Спартакова лба и сказал с прежним спокойствием:
– Тебе ж сказано человеческой мовой: спускай штаны и кажи хозяйство. По разговору и по личности вроде не похож, но кто ж знает наверняка...
Глаза у него нехорошо сузились. Ясно было, что пристрелит и усом не поведет. Задыхаясь от злости и унижения, Спартак справился с пуговицами и, продемонстрировав требуемое, бросил с вызовом:
– Уж не посетуйте, панове – чем богаты. Кому как, а я доволен, да и дамы не жаловались что-то...
– Застегнись, – пробурчал Панас, пряча «парабеллум» и с некоторым разочарованием покачивая головой. – Сам бачу, що не жид...
– А може, вуйко Панас, он этот... современный? – заторопился шкет, поддергивая на плече винтовочку. – Необрезанный, а все равно – жид...
– Остынь, – веско ответил Панас, даже не оборачиваясь к нему. – Тебе, сдается, еще долго уяснять насчет порядка. Каковой у немчуков зовется красиво и четко – орднунг... Словцо-то каково, будто на камне... Порядок должен быть. Если не обрезан, значит, не жид. Жалко, конечно...
– А то, – вздохнул третий. – И жидочку було б грустно, и людям веселее некуда...
Ох, не нравились они Спартаку, решительно не нравились, и не в ударе дело: они были из какого-то другого мира, в котором он никогда прежде не бывал, со своими законами, неизвестными, но заранее отвратными...
– Панове, – сказал он, словно в холодную воду бросался, стремясь побыстрее избавиться от давящей неизвестности. – Кто вы такие, в конце-то концов, позвольте осведомиться?
– Отрекомендуемся – легче станет? – хмыкнул безымянный третий.
– Ясность появится, – сказал Спартак.
– От то-то, – проворчал тот. – За що ни зацепись, вам, комунякам, подавай полную ясность, як на блюдечке, без того...
– Постой, – сказал Панас. – Не будем, як дурные псы, перегавкиваться. Хлопец тебе не кто-нибудь, хоть совдеповский, да офицер...
– Яки у них офицеры? Без погон? Я ж паментаю, у них на воротнике одна геометрия – уголки, полосочки... Разве ж то офицер – без погон и с геометрией на воротнике?
– С вострономией, – подмигнул юный Кость.
Панас терпеливо сказал:
– С астрономией – это було у австрияков, чего ты по молодости лет помнить не можешь. Но именно так и було: не на погонах гвяздки, как у Российской империи, а именно что на воротнике. А самое, я вам скажу, смешное – то, что гвяздки были шестиконцовые, в доподлинности как у жидов. Панове австрияки жидов терпеть не могли, совсем как я, а вот гвяздки отчего-то были шестиконцовые, даже у генералов... Вот. А у совдепов – именно что геометрия. Ты, хлопче, навязем говоря, кто будешь по воинскому чину?
– Да так, – сказал Спартак осторожно. – Как-то около того, и вообще...
– А может, он – нижний чин? – громко предположил юный Кость.
– Сомневаюсь, – сказал Панас серьезно. – Бомбовец – офицерская функция, это ж не винтовочка, какую могут навесить любому молокососу, вот тебя хотя бы взять... Аэроплан, – он значительно поднял палец, – принадлежность офицерская, как всякая сложная военная машинерия... Ну, хватит языки чесать. О чем мы серьезно начали? Ага. Хлопец, я так подозреваю, офицер, хоть и совдеповский. А коли он не жид, то и потехи не буде. А надлежит его, согласно порядку и дисциплине,