Александр Бушков – Второе восстание Спартака (страница 25)

– Врать не приучен, – буркнул Котляревский.

– Значит, спокойно, по-деловому объяснишь свои действия. И точно так же отвечаешь на вопросы. И очень тебя прошу, не уходи в сторону от конкретики. Без всяких обобщений, умозаключений и обвинений. Держи себя в руках, даже если тебе вдруг покажется, что дело пахнет жареным.

Они дошли до дверей КП, Серегин взялся за дверь.

– Понял, – сказал Котляревский.

– Тады ладно.

В ленинскую комнату народу набилось – мухе негде упасть. И хотя все свои смотрели на Спартака с пониманием и сочувствием, Мостовой даже подмигнул из толпы, Спартак шел мимо ребят к небольшой сцене как сквозь строй.

На сцене, за столом, покрытым красным сукном, сидело трое чужих. И что это именно чужие, было сразу видно по водянистым глазам. Двое в форме, один в штатском. Ну прям особая тройка на выезде. Спартаку предложили подняться и занять одинокий стул с краю. Спартак сел и мигом почувствовал себя мишенью в тире.

Все трое представились (фамилии Спартаку ничегошеньки не говорили), потом спросили, известно ли, зачем все они здесь собрались и какой вопрос стоит на повестке дня. Всем, и Котляревскому, было известно. Тогда поднялся штатский и сообщил хорошо поставленным голосом оратора:

– Товарищи, на повестке дня только один вопрос. Вот... – двумя пальчиками, чуть брезгливо, точно боясь запачкаться, он приподнял со стола листок бумаги – Спартак узнал собственный рапорт. – Мы ознакомились с этим, так сказать, творением. Так сказать, трудом. И что я могу сказать? Недурно. Очень недурно. Мастерски. То, как товарищ Котляревский ловко уходит от ответственности, как всю вину за случившееся перекладывает с себя на кого угодно, на что угодно, – достойно всяческой похвалы. Я предложил бы напечатать это в «Боевом листке». А что? Хороший стиль, писать он явно умеет, грамотный опять же, лично я ни одной ошибки не нашел... Может, вам, – тут он соизволил посмотреть на Спартака, – в писари стоило бы податься?..

Если бы не предупреждение Серегина, сейчас Спартак вспыхнул бы, как лужа бензина. Товарищ в цивильном выжидательно смотрел на него, но поскольку никакого вопроса задано не было, Котляревского ничто не обязывало открывать рот, и он промолчал. Только, едва сдерживаясь, понуро опустил голову – мол, стыдно, товарищи дорогие, ох, стыдно, не надо меня ругать, я больше не буду.

– Вот только одно я не могу понять, – малость увеличил обороты штатский, – трусость это, недомыслие или... или что-то другое. Не согласны? Кто-то может подумать – пустяк. А представим себе, что подобное происходит на фронте. Истребитель товарища Котляревского, понимаете ли, заблудился в облаках, а в этот момент эскадра вражеских бомбардировщиков («Эскадра?!» – мысленно восхитился Спартак и опустил голову еще ниже) прорывается в наш тыл. И вот уже нет города, нет села, нет оборонного завода. Сотни семей остались без крова, дети – без матерей, рабочие – без жен...

И он запнулся, не смог продолжать от поступившего к горлу комка.

– Позвольте мне, – тут же встал моложавый полковник в летной форме – очевидно, тоже смекнул, что цивильного несет явно не туда. И начал почти отеческим тоном, обращаясь к Спартаку: – Вы идете установленным порядком. И вдруг теряете бомбардировщиков. Почему-то бомбардировщики друг друга не потеряли, а вот истребители-бомбардировщики – запросто... Впрочем, отставить. Не истребители, а истребитель. Ведомые выполняли ваши маневры, к ним у нас претензий нет, а вот что вы выполняли, Котляревский? Объясните.

– Я там все изложил, – буркнул Спартак.

– Вы не знали задания, поставленного командованием перед группой «СБ», – поддакнул третий орел в форме. – Вам была неизвестна конечная цель, полетное задание смежников... Но ваша-то задача вам была известна, здесь вы сами ее прописали – сопровождать бомбардировщики от точки рандеву до точки сброса и обратно... Или это задание для вас излишне сложным оказалось? А? Начнись атака вражеских истребителей, сколько машин мы бы потеряли? Причем, заметьте, машин вместе с экипажами и невыполненной боевой задачей...

– Если б была связь да хотя б визуальный контакт, чтобы повторять маневры! – позволил себе чуть возвысить голос Спартак.

И пошло-поехало. А почему не было визуального контакта? Потому что была облачность. А подойти ближе? А вы попробуйте подойти ближе в условиях плохой видимости! Малейший вираж – и мы столкнемся!.. Тише, Котляревский, не кипятитесь, отвечайте спокойно, по существу... Почему вы сели не на своем аэродроме? Поскольку топливо было на нуле, я писал об этом и о коменданте, о котором все... Ясно-ясно, с комендантом мы разберемся. Тоже, кстати, вопрос, почему истребители не сразу заправились и не сразу взлетели... Но вы, вы-то что же, не умеете рассчитывать запас топлива? Зачем совершать вынужденную? Ах, вам попалась по пути колонна немецких танков, и вы решили обстрелять ее всем звеном... Ну да, понятно, бомбардировщики все равно потеряны, времени свободного теперь навалом, так почему бы и не порезвиться... А вот интересно: в вашем полетном задании было сказано хоть слово о танковой колонне? Или, может быть, обстреливать колонну танков вам приказали устно? Ах, никто не приказывал? Так почему вы ее обстреляли, горючего было много? Или патроны лишние? И кстати: сколько вражеских танков вы уничтожили? Я-асно... зато патроны извели, не говоря уж о топливе, машины посадили черт знает где... И если б вы были зеленый новичок, не нюхавший пороха... Вам когда-нибудь объясняли, товарищ Котляревский, что есть такое понятие: дисциплина?..

Ну вот, еще и немецкие танки припаяли. И Спартак с тоской вдруг понял, что, может, и не трибунал, но из авиации его попрут точно.

Часа полтора его мытарили, и все это время ленинская комната была переполнена, лишь изредка кто-нибудь выходил быстренько перекурить на крыльцо. Все молчали, внимательно слушали. Никто не заступился. Хотя Спартак – да и все остальные – прекрасно понимали: заступайся не заступайся, а показательная порка есть показательная порка. Потеря бомбардировщика – это не хухры-мухры, кому-то же надо надавать по шапке, так почему бы и не стрел... пардон: не летчику?

Потом тройка удалилась на совещание, всех попросили разойтись – мол, приказ будет вывешен на доске объявлений, и Спартака тут же окружили сочувствующие лица; его утешали, называли гостей разными нехорошими словами, говорили, что все обойдется...

Никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось разговаривать.

Котляревский мягко высвободился из участливых рук, пошел к себе в кубрик и завалился на постель прямо в обуви.

Не обошлось.

Под трибунал не отдали, партбилет не отобрали, в звании не понизили и вообще из авиации не выперли – и на том спасибочки. Причем лично товарищу Серегину: постарался, замолвил, где надо, словечко.

Но из летчиков-истребителей пришлось уходить. Тут уж даже авторитет командира не спас. Спартака перевели куда-то под Таллин, на какой-то продуваемый всеми злыми балтийскими ветрами остров Эзель, на какую-то вшивую базу Кагул, где вроде бы базировались истребители, но было вакантное место для пилота бомбардировщика.

Что ж, будем тихоходом. Какая, в сущности, разница? Тише едешь – дальше будешь. Хоть не в наземные службы перевели, не в механики-техники...

Так что отвальная и – прости-прощай, братья-летуны, не забывайте каждые сорок секунд оглядываться, разрешите идти, товарищ командир, спасибо за все, фибровый чемоданчик в руку, назначение в зубы, на славной машинке «Газ-АА» до соседнего аэродрома – оттуда как раз до этого острова должен лететь грузовой ероплан, как говорил Жорка Игошин...

А на душе все равно было нехорошо.

Ничего, не так уж все и плохо. Холодная даже в июле Эстония, серые воды Балтики, фронт совсем рядом – Восьмая армия Северо-Западного фронта пока держится, но вот-вот начнет отходить на север, к Финскому заливу. Так что время от времени залетают на огонек голуби из Люфтваффе и гадят вокруг, да периодически пакостят, как могут, эстонские националисты. Могут мало, но все равно пакостят...

Хорошо.

Летный состав аэродрома оказался дружным, приветливым – сразу после представления начальству по случаю прибытия в распоряжение части Спартак проставился парням. Поговорили нормально, по душам. Вроде даже подружились.

Хорошо.

Разместился в кубрике. Порубал чего-то в столовке комсостава. Прогулялся по аэродрому. Чистенько и аккуратно. Хутора, садики, истребители «И-153» (в просторечье – «Чайки»), сосны и камни. Старая мельница вдалеке, еще дальше горизонт пересекают черточки семидесятишестимиллиметровых зениток.

Хорошо!

Спартак вдохнул соленый воздух всей грудью и погрозил небу кулаком. Шалишь, мы еще поборемся.

Это он так себя успокаивал.

На самом деле все было плохо. Ему не повезло. На острове имелся только один, да и то старенький бомбардировщик, да и то переделанный под транспортник – с заваренными бомболюками, снятыми элементами внешней подвески и еще какими-то дебильными доработками. Краска на атакующих поверхностях плоскостей истерлась воздушными потоками до сияющего белого блеска, боковые поверхности фюзеляжей покрылись въевшимися в блеклую краску пятнами от капель масла и копоти из патрубков...

Н-да. Даже бомбером не поработать – буду возить жрачку, письма невест и запасные моторы...