Александр Бушков – Сибирская жуть (страница 55)
Но ведь и в нашей собственной, казалось бы, куда более сложной культуре ходят бесчисленные вариации на тему «жена ученая – дом не метен». И вовсе не только в разговорах бродяг, но и в поучениях Льва Толстого. Взять хотя бы его откровенную ненависть к женщинам, которые пытаются думать.
В общем – так ли далеко ушли мы сами от первобытных людей?
Более интересно другое… Тогда, на конференции, Анатолий предложил погадать нам, участникам конференции. Причем погадать, максимально приблизив действие к эвенкийскому гаданию: обещал пустить на стену слайд примерно такого размера, какой занимает сама писаница. А если люди согласны, он расскажет правила игры и не станет пока объяснять, какой значок что именно обозначает. Мол, вы смотрите, а я только потом растолкую вам смысл.
– Ну что, хотите?
– Хотим!!!
– Тогда – не обижаться, если будет что-то плохое!
– Ха-ха-ха!
И вот в комнате гасят свет. Анатолий просит опустить головы и поднимать, только когда на стене уже будет проецироваться слайд – изображение той самой писаницы. Разумеется, это было и увлекательно, и весело. Мы все делились впечатлениями, но судя по всему, многие врали о том, что видели.
Очень веселым казалось «уличить» писаницу в явно «неправильном» гадании: «я – и вдруг куча детей?! В это кто-то верит, мужики!». И в ответ – дружный восторженный хохот.
Но вот что интересно… Я лично зафиксировал взгляд на изображении солнца, на толпе маленьких человечков, поднявших ручки, на здоровенном перевернутом олене. Про солнце я рассказал остальным, насчет человечков и оленя – не стал рассказывать: не хотелось это обсуждать. А потом напрочь забыл, а вспомнил относительно недавно, когда и появление на свет моего четвертого ребенка, и издание нескольких моих книг стало чем-то совершенно реальным.
А еще один парень рассказал, что видел, среди прочего, несколько черных крестов. Чем-то они очень привлекли его внимание, эти черные кресты, и он буквально не мог от них глаз отвести. Гадание высмеивали, и парень тоже смеялся вместе со всеми, хотя порой и довольно натужно, а к концу банкета сделался довольно мрачен.
Этот человек не погиб… В смысле, физически не погиб. Но как-то получилось так, что многие годы он переводил с английского для шефа, а шеф изо всех сил тормозил его карьеру и не давал заняться самостоятельной темой, защитить кандидатскую. И в тридцать, и в тридцать пять взрослый дяденька оставался чем-то вроде студента-переростка.
В семье тоже что-то не ладилось, и парень все активнее прикладывался к бутылочке. А шеф, конечно же, поощрял его в этом занятии, все наливал и наливал, активно спаивая дурачка. Последний раз я видел Мишу лет через двенадцать после гадания и с трудом мог соотнести молодого, умного ученого и это существо с шамкающим ртом, трясущимися руками и пустыми глазами конченого человека.
Тоже своего рода гибель.
У тех, кому увиделось хорошее, сбылось, конечно, далеко не все. Так и не завела многих детей девушка, уделом которой стало жить впятером в двухкомнатной квартире. Далеко не всем несли преуспеяние самые жирные олени в стране советской экономики.
Но и то, что сбылось, заставляет задуматься.
Можно, конечно, сказать, что просто шаманы хорошо рассчитали, люди какого типа будут обращать внимание на ту или иную форму и цвет; что они сумели ловко разместить фигурки на плоскости, чтобы люди с разными психологическими и даже физическими качествами фиксировали внимание на разных частях скалы, на различной высоте, каждый под определенным углом и так далее.
Но даже если все дело в этом, то получается – шаманы-то были великими психологами, отлично разбиравшимися в людях и в особенностях их психики. И так хорошо разбирались, что сумели создать эдакий каменный тест, ничем не хуже тех, которые сегодня применяет психолог с учеными степенями.
Шаманы вообще делали порой совершенно удивительные вещи. Видел я, например, оленью шкуру, на оборотной стороне которой в XV—XVI веках эвенкийские шаманы аккуратнейшим образом нарисовали карту. На этой географической карте очень тщательно были показаны границы Азиатского материка, и было прекрасно видно, что Сахалин – остров и отделяется от материка проливом. Стоит вспомнить, что еще в XIX столетии европейские ученые спорили до хрипоты: Сахалин остров или соединенный с материком полуостров? Что знаменитый Лаперуз не решился изучать до конца опаснейшие воды у побережья Сахалина и уплыл в полном убеждении: там пролив! И что только Невельской в 1849 году проплыл через пролив, которым Сахалин отделяется от материка, и доказал: Сахалин – остров!
А шаманы, выходит, и до Невельского это знали самым замечательным образом.
Вообще шаманы обнаруживают удивительные знания, которые никак не могли появиться даже у умного и наблюдательного человека при самом долгом и мудром всматривании в окружающую природу. Шаманы знали и то, что приобретается только долгим теоретическим учением, накоплением книжных сведений, размышлениями над тем, что сделали предшественники много лет назад.
Ну ладно, книги могла заменять память. Известно, что индейцы некоторых племен помнили наизусть очень большие тексты – примерно такие же по объему, как Библия или «Война и мир». Не было письменности – приходилось запоминать.
И невольно приходит в голову, что вполне может быть не только легендой город шаманов. Или крепость шаманов? Тайник шаманов? Не знаю, как правильнее назвать это загадочное место.
Мне о городе шаманов рассказывали двое стариков, и обоих уже нет в этом мире. Один из них – старый эвенк, совершенно спившийся, деклассированный тип. Это было задолго до того, как я стал археологом, – в конце 1960-х годов. Мне исполнилось 14 лет, и я летом работал в экспедиции своей мамы. А старик работал истопником в бане в одном поселке на Ангаре – в Манзе. Тогда это был совсем маленький поселок, состоявший из двух частей – Старая Манзя, совсем крохотная русская деревня, построенная тут в незапамятные времена, – как говорили, в конце XVIII века. И Новая Манзя – поселок леспромхоза, совсем молодой, где жило больше тысячи людей.
Платили в леспромхозе хорошо, прошлое рабочих никого не интересовало, и большая часть работников были калымщики разного рода, мечтавшие когда-нибудь уехать на «материк» и воспользоваться там заработанными десятками тысяч. Среди них было много вербованных – тех, кого сманили буквально у ворот лагеря. О нравах бараков, в которых жил этот контингент, можно написать целый детективный роман, но сейчас речь не об этом.
А еще в леспромхозе была общественная баня; ее надо было топить, и возил лес, пилил и колол дрова, топил печи этот красивый старик с сухим породистым лицом. У эвенков вообще часто бывают такие сухие лица, когда под кожей явственно проступают кости. Такие лица красивы и вызывают ассоциации с лосем – у него тоже сухая морда; и с поджарым, крепким и жилистым аристократом старой Европы.
Этот старик умел зарабатывать не только тем, что возил и колол. Еще он умел делать каменные орудия, и особенно ловко получались у него наконечники для стрел. Геологи охотно ставили ему выпивку, лишь бы он показал им искусство, и старый эвенк уходил на берег Ангары – искал подходящие камни. Потом он садился на корточки, брал в руки камень – окатанную водой гладкую гальку, прицеливался по ней другим камнем – специально принесенным отбойником. И устремлял вопросительный взгляд на геологов. Ему тут же наливали граненый стакан, и он медленно, степенно выпивал; старик никогда не морщился и никогда не закусывал. А потом он брал в руки камни, устремлял на них желтые орлиные глаза… И раз-раз-раз – несколько неуловимо быстрых, по-орлиному стремительных движений, и галька, принесенная с реки, уже превратилась в несколько плоских, удобных для работы каменных заготовок.
Старик обводил глазами геологов – считал. И изготавливал ровно столько наконечников стрел, сколько было заказчиков. Это он тоже делал очень быстро: брал в одну руку заготовку, из которой хотел сделать стрелу, в другую – удобный камешек, и… раз-раз-раз! – мгновенными движениями нажимая камнем на камень, старик придавал камушку нужную форму – уже почти форму наконечника стрелы. Подносил камень к глазам и опять начинал нажимать в нужных местах – очень точно, очень быстро, очень надежно.
Не больше получаса сопели от нетерпения, пялили глаза зрители, когда старый эвенк стал раздавать им готовые наконечники, еще теплые от его рук и от ударов отбойника. Опять бежали за бутылкой, и старик, снисходительно усмехаясь, рассказывал, как в годы Гражданской войны тайгу отрезало от всего остального мира. Не плавали пароходы, не ехали купцы, не везли муку, патроны и железные вещи. Пришлось охотиться луком и стрелами, а каменные наконечники стрел ведь дешевле, совсем не страшно, если зверь унесет в себе каменную стрелу… И сделать каменный наконечник стрелы может всякий, без всяких сложных инструментов – не то что твердый, металлический.
Геологи почтительно и удивленно качали головами, иногда заказывали еще наконечники стрел или «вообще что-нибудь…».
Не могу сказать, что меня этот эвенк выделял, и что я вообще был ему как-то интересен. Скорее можно сказать, что я просто подслушал одну историю; однажды я застал его в компании геологов в особенно глубоком опьянении. На этот раз он не просто высокомерно ухмылялся, а потребовал ящик водки. За ящик он им сделает сразу… Нет, я не берусь воспроизвести сказанного стариком. Для меня это слово прозвучало примерно как «умулюхы», и оставалось совершенно непонятно, что это такое – предмет, изделие, книга, человек? Геологи тоже не знали, что это такое, и требовали объяснений.