Александр Бушков – Дикое золото (страница 57)

– Нет…

– Странно, – сказал Бестужев. – А вот Польщиков утверждает, что вы. Хотите очную ставку?

– Ну… Как вам сказать…

– Один только вопрос, Иван Игнатьевич, – мягко сказал Бестужев. – Окажись я на вашем месте, а вы на моем, вы бы мне верили?

– Да что вы несете? – прямо-таки возопил Рокицкий, окончательно и бесповоротно выбитый из колеи. – Какое «ваше место»? Какое «мое»? При чем здесь Даник и Покитько?

– Вот и я гадаю, при чем, – сказал Бестужев безжалостно. – Нет, право же, Иван Игнатьевич, обдумайте гипотезу предателя в наших рядах. А я пока подумаю над странностями поведения иных господ офицеров, выражающимися в их поведении и делах… Честь имею!

Не подавая руки, он встал, коротко поклонился и побыстрее вышел. Как ни паршиво было на душе, все же ухмыльнулся под нос. Чем-чем, а только что законченным разговором можно немного гордиться. Рокицкий приведен в должное состояние, изящно выражаясь, полнейшего душевного раздрызга. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это заметить. Даже если это и не он… а это может оказаться и не он… Нет, все правильно. Либо задергается и наделает оплошностей, либо своими действиями приведет к тому… Но Аннинск… Как же так, господи? Как Сёма с Пантелеем подпустили чужого на близкое расстояние и дали себя убить? Битые-перебитые филеры, отцу родному в такой вот ситуации не позволившие бы подобраться незаметно и вынуть оружие… Значит, они так и не успели перевезти пленного на новую квартиру. Да и сам он уцелел чудом: останься в Аннинске…

– Ваше благородие!

Дежуривший внизу жандарм был явно смущен.

– Что такое?

– Там, на крылечке, вашу милость… дожидаются, – он старательно избегал встречаться взглядом. – Если произойдет… нечто… зовите на помощь, обязаны по долгу службы предотвратить…

– Ты о чем?

– Там-с… – показал жандарм на входную дверь. – Ждут…

Глава шестая

Все благополучно рухнуло…

Недоуменно пожав плечами, Бестужев распахнул высокую дубовую дверь. На обширном крыльце, возле витого столбика, поддерживавшего с правой стороны железный козырек над входом, стоял Иванихин – поза спокойная, руки сложены на груди, при виде Бестужева лицо не изменилось, только ноздри зло раздулись…

Ничего не ощущая, кроме тягостной усталости, Бестужев сказал:

– Здравствуйте, Константин Фомич…

– Наше вам с кисточкой… – многозначительно протянул шантарский крез. – Вы головой-то не вертите, поручик, я пришел один. Чтобы в таком деле размотать вас по забору, мне молодцы не нужны. Сам справлюсь, – он прищурился с ядовитой насмешкой. – Будете от меня в здании спасаться? Там у вас нижних чинов полно, защитят в случае чего…

– Нет уж, простите, – сказал Бестужев решительно. – Ни за чьи спины прятаться не намерен. Это даже хорошо, что вы… пришли.

– Да?

– Да. У меня к вам серьезный разговор. Давайте, чтобы не привлекать излишнего внимания, пройдем… хотя бы в парк? Благо недалеко.

Они бок о бок, словно добрые приятели, спустились со ступенек и пересекли улицу. Пройдя квартал, свернули в парк, совершенно безлюдный. Видно было, что любое промедление приводит Иванихина в нешуточную ярость, и он постоянно опережал Бестужева на пару шагов. Остановился у сосны, воинственно задрал черную, как смоль, бороду:

– Ну что, сучий пряник, пощады просить не будешь? Ведь постучу сейчас тобой об это дерево…

Не сдвинувшись с места, Бестужев спокойно сказал:

– Константин Фомич, я прекрасно понимаю ваши чувства, но вот этого не надо. Я боевой офицер, не забывайте. Маньчжурию прошел. Да и впоследствии, служа в жандармах, под смертью оказывался не раз. Пугать меня не нужно – не испугаюсь. А если вздумаете… делать глупости, отпор дать сумею. Без оглядки на последствия.

Какое-то время они мерились злыми взглядами, наконец Иванихин, поджав губы, полез во внутренний карман поддевки. Бестужев напрягся. Однако вместо возможного револьвера на свет божий появилась мятая темно-синяя фуражка с эмблемой горных инженеров.

– Твоя?

Бестужев поймал фуражку на лету, спокойно расправил и надел на голову:

– Представьте.

– Ну, и что мне с тобой делать, с-сукин кот? – скорее деловито поинтересовался Иванихин. – Коли ты, на свое везение, живой от нас ушел?

– Константин Фомич, – сказал Бестужев убедительно. – Я прошу у вас руки вашей дочери. Отнеситесь к этому со всей серьезностью. Это не экспромт, вызванный вашим неожиданным визитом, а твердое, давно принятое решение.

Пожалуй, он несколько озадачил золотопромышленника. Тот потерял некий злой напор, поджал губы, задумался, фыркнул:

– Надо же… Просишь?

– Я люблю вашу дочь, – сказал Бестужев. – И некоторые обстоятельства позволяют надеяться, что я, равным образом, ей не вполне безразличен.

– Да уж, обстоятельства… – выдохнул Иванихин, глядя на него какое-то время так, словно все же собирался броситься. – Ну что же, поручик… Это серьезный оборот дела, и обсуждать такие предложения полагается со всей степенностью и обстоятельностью. Коли вы ухитрились ускользнуть там, на горе, посреди города затевать с вами кулачную свару как-то и неудобно… Как выразился бы Исмаилка, нужно либо сразу резать, либо не трогать вовсе… К тому же я, некоторым образом, перед вами в долгу. А что до Таньки – у меня и раньше были подозрения, что некоторые стороны взрослой жизни ей уже знакомы не в теории. Ох, растить их без матери… Ну ладно, ротмистр, приступим к делу. Предложение ваше сделано по всем правилам. Позвольте вам по тем же правилам сразу и отказать. Не думайте, что я так говорю из-за сегодняшних… сюрпризов. Не обижайтесь, дорогуша, но в зятья вы мне никак не подходите.

– Объяснитесь.

– Помилуйте, это же на поверхности! Не спорю, вы – офицер, должно быть, дворянин… да? Отлично… Только прошли те времена, милейший Алексей Воинович, когда среди купцов величайшей честью почиталось отдать дочь за дворянина. Кое-кто, правда, и ныне не прочь спихнуть дочурку «под герб», но, заверяю вас, лично я не ощущаю в том никакой потребности. Она – Иванихина, ротмистр. Урожденная Иванихина. И коли уж бог не дал сына, законного наследника, следует с максимальной пользой выдать замуж дочь. Что у вас – офицерское жалованье? Карьерные перспективы – полковник через семь-восемь годочков, а то и позже? Имение, быть может? Десятин двести? – он весьма иронически произнес последнее слово.

– Меньше, – признался Бестужев. – Гораздо меньше.

– Вот видите… Ну какой из вас жених для Иванихиной? Нет, я не поскупился бы на приданое, но не в том дело, не в том… Жених, ротмистр, на примете имеется давно. Слава Серебряков. Не в пример своей беспутной сестрице, крайне толковый молодой человек, заканчивает Горный институт, к золотодобыче относится со всей серьезностью… вы вообще знаете, что такое в шантарской золотодобыче Дмитрий Кузьмич Серебряков?

– Наслышан.

– Тем лучше, – кивнул Иванихин. – В должной мере сможете оценить мои стратегические замыслы. Мы ведь не тупые, стратегию понимаем. Так вот, соединение в будущем иванихинских и серебряковских приисков дает, милейший Алексей Воинович, уж простите на дерзком слове, целую золотую империю. Я не вечен, а Серебряков и вовсе стар. Вячеслав справится. А каковы перспективы – я ведь собираюсь будущее Танькино приданое приумножить и расширить, новые прииски открываются, золотишко разведано, машины выписаны, котлы, вслед за моим американским Круксом еще дюжина едет, я намерен развивать индустриально этот дикий край… И что же, прикажете все разрушить только из-за того, что взбалмошной Таньке понадобилось затащить вас в постель, а вы, побывавши там, к ней воспылали? – Он покачал головой. – Простите, милейший, это совершенно ненужная в данном случае лирика. Вынужден решительно пресечь, уж поймите правильно.

Говори он с насмешкой, с нескрываемой враждебностью – Бестужеву, пожалуй, было бы легче. Но Иванихин ронял свои жуткие для Бестужева фразы разумно и взвешенно, деловито, серьезно, тоном словно бы приглашал к пониманию…

– А вы уверены, что она…

– Ох, только не нужно этого… – поморщился Иванихин. – Бегство из дома на лихой тройке, отчаянный поп венчает, цимбалы и кимвалы, с милым рай и в шалаше… Алексей Воинович, я немного знаю свою дочь. Девчонка, сорванец, ветер в голове, из пистолетов палит, на коне скачет в мужских портках… но это наносное. Издержки юного возраста. Голова, смею вас заверить, у нее иванихинская. Светлая голова. Купеческая, простите. Рай в шалаше – сие не для Таньки, уж позвольте заверить. Никак не по ней. Никуда она с вами не сбежит, поскольку знает прекрасно, что лишу всего, – и знает, что слов на ветер не бросаю. В конце-то концов, Слава – не старый черт со знаменитой картины «Неравный брак», там еще у художника фамилия неприличная, вроде пуканья… Молодой, пригож, обращение понимает, Таньке не противен. Стерпится – слюбится, не нами сия истина придумана. Ну поймите вы, Алексей Воинович! Вы – это вы, а вот мы – это совсем другое. Мы, миллионщики, промышленники, вроде королей – детей обязаны женить и замуж выдавать не по сердечной привязанности, а в видах будущего делового благоприятства. Я с вами предельно откровенен, и, поверьте моему честному слову, – все именно так и обстоит. То есть Танька именно такова, какой я ее вам представил. Не побежит сломя голову в шалаш, бросив все, отцом нажитое…