Александр Бушков – Дикое золото (страница 48)

– Вполне вероятно, – задумчиво кивнул Бестужев. – Даже наверняка. Очень уж неудобным вы для них стали свидетелем… – и решительно встал. – Мне от вас пока что ничего больше не нужно, господин Тутушкин. Слово свое я держу. Ермолай Лукич что-нибудь придумает. Поедемте в город.

Передав Тутушкина под присмотр извозчика, он вопрошающе оглянулся на Мигулю, уже давно державшегося странно – с тех пор, как было названо имя женщины. Отошел в чащобу.

Мигуля проворно догнал его, тихонько выдохнул:

– Х-хосподи… Не было печали, да черти накачали…

– Кто такая Олечка Серебрякова?

– Блядь малолетняя, – выдохнул Мигуля. – Уж простите на похабном слове… Не в ней дело. Дело в батюшке, Серебряков Дмитрий Кузьмич, второе по значению лицо в губернской золотодобыче после Иванихина, первой гильдии купец и потомственный почетный гражданин, гласный городской думы, миллионщик… Две звезды имеет, за благотворительность пожалован мундиром ведомства вдовствующей императрицы Марии с золотым шитьем и шпагою. В Петербурге иные двери пинком отворяет, а уж здесь… Ах ты, гимназисточка восьмого класса… – Он постоял и сказал уныло, с грустной покорностью судьбе: – Меня, Алексей Воинович, папенька Серебряков запросто по стенке-с размажут, как клопа или таракана, да и вам карьеру подпортить могут…

– Значит, вы отстраняетесь от дела? – напрямик спросил Бестужев. – И рассчитывать на вас более нельзя?

Какое-то время казалось, что Мигуля ответит утвердительно. На лице у него боролись самые разнообразные чувства. Бестужев молча ждал, понимая, что слова бесполезны. Наконец Мигуля спросил:

– А вы, следовательно, отстраниться не желаете?

– Никоим образом, – твердо сказал Бестужев. – Во-первых, как я уже говорил не раз, Струмилин был моим другом. Во-вторых, я обязан вывести на чистую воду того, кто за всем этим стоит. То, что я от вас услышал о Серебрякове, меняет дело… но не кардинально. Я просто-напросто буду соблюдать предельную осторожность. Но не отступлюсь. Ермолай Лукич, я не имею права при создавшихся условиях от вас чего-то требовать…

– Петьку Сажина жалко, – кривя лицо, сказал Мигуля. – Аглайка как мертвая сидит… А! – махнул он рукой с видом человека, все поставившего на последнюю карту. – Сопутствовать я вам открыто не берусь… не во всем. Но в отдалении буду присутствовать. Бог не выдаст, свинья не съест. Вы только поймите правильно щекотливость моего положения и общую ситуацию…

– Я понимаю, – сказал Бестужев. – Спасибо, Ермолай Лукич. Есть еще честь у офицеров…

Он вернулся к пролетке и, сурово глядя на Тутушкина, спросил:

– У вас, Иван Федулыч, конечно же, есть какая-то возможность вызвать… некую юную особу в некое условленное место? Ведь правда?

– Ну, вообще-то…

– Есть и возможность, и место, – жестко сказал Бестужев. – Это вытекает из самой природы ваших с ней отношений. Так вот, мы сейчас вернемся в город, и вы ее вызовете. И смотрите, не подведите меня. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Вы только…

– Я вам, кажется, уже дал слово офицера, – сухо сказал Бестужев.

Глава третья

Сыщик и нимфа

– Падение нравов, причем катастрофическое – вот чего я никаким умом понять не могу, – говорил пристав Мигуля. – Почитайте газеты – то гимназистка четырнадцати лет благополучно разрешилась от бремени, то в другой губернии за беременность исключили столь же сопливую, а в третьей – и двоих сразу… Был у меня… матерьяльчик на Олечку Серебрякову – признался он неожиданно. – По другой, правда, так сказать, линии. Есть у нас в Шантарске, изволите ли знать, подпольное общество «Эдем» – только вот к вашей нелегальщине не имеет никакого отношения, поскольку сии нелегалы собираются исключительно для танцев. Но танцуют они там в следующем виде: на барышнях нет ничего, окромя чулков и шляп, на молодых людях – опять же ни черта, кроме шляп и галстуков.

– И у вас? – хмыкнул Бестужев. – Что ж, общая тенденция, я помню сводку. В Минске – «Лига свободной любви», в Киеве – «До-ре-фа», в Казани – «Веселая минутка». В столицах балетные танцоры забавляются с мальчиками, а иные поэтессы и вовсе живут друг с дружкою… Насколько я понимаю, и у вас среди «подпольщиков» состоят лица обоего пола, чьи имена вслух и упоминать-то страшновато?

– Вот именно, – печально сознался Мигуля. – Полюбуешься на иные агентурные донесения – и спалишь в печке подальше от греха. Ведь попробуй заикнись родителям – в порошок сотрут за клевету на милых чадушек. Куда катимся?

– Позвольте вам напомнить, Ермолай Лукич, что ситуация ничем не уступает существовавшей в Древнем Риме, – сказал освоившийся Тутушкин.

– Цыть ты, – уныло оборвал Мигуля. – И без тебя тошно. Смотри, если не придет твоя нимфа, я тебя спрятать-то спрячу, но предварительно такую тебе неорганическую химию устрою…

– Обижаете, Ермолай Лукич. Я с вами предельно откровенен. Когда телефонировал, твердо обещала быть. Полагает, что вновь речь пошла о… веселом времяпрепровождении. Мадемуазель, должен уточнить, весьма любит…

– Сиди, – угрюмо цыкнул Мигуля. Полез в карман поддевки и извлек небольшую книжицу в синем переплете. – Вот, для скоротания времени, Алексей Воинович, расскажу, какой казус вышел давеча. В парке, в общественном месте, прогуливается молодой человек с барышней и шпарит ей, понимаете ли… Вот…

Расстегни свои застежки и завязки развяжи, Тело, жаждущее боли, не стыдливо обнажи. Чтобы тело без помехи долго-долго истязать, Надо руки, надо ноги крепко к кольцам привязать. Чтобы глупые соседи не пришли бы подсмотреть, Надо окна занавесить, надо двери запереть…

Слышит это имеющий там дежурство Васька Зыгало и, простая душа, усматривает в сей декламации нарушение общественной нравственности. Недолго думая, препровождает парочку в часть. А там выясняется, что данные стихи господина Сологуба напечатаны легально, с дозволения цензуры, популярность имеют… Кавалер пошел к прокурору, сделал скандал, Ваську пропесочили, меня пропесочили, газетки хихикали-с… А вот еще был случай, в мае…

– Господа! – ликующе воскликнул Тутушкин. – Вот, а вы не доверяли мне…

Бестужев посмотрел в ту сторону – к дому приближался извозчик, в пролетке виднелось белое кисейное платьице и закрывающая личико столь же белоснежная легкая шляпа. Тутушкин во исполнение только что полученных инструкций пригнулся так, чтобы даже его затылка не было видно над скамейкой.

– Алексей Воинович, вы уж… – сказал Мигуля конфузливо.

– Разумеется, – сказал Бестужев. – Я пойду один. Давайте ключ, Иван Федулыч…

Он пересек безлюдную улицу, вошел в подъезд доходного дома вслед за девушкой в белом платье, задержался в небольшом, но опрятном парадном и стал подниматься вверх, лишь услышав, как за ней на втором этаже захлопнулась дверь.

Бесшумно отпер замок и шагнул в прохладную прихожую, держа руку под полой пиджака, на рукоятке браунинга. Нельзя было исключать хитрой ловушки – после Сажина, после Струмилина…

– Это вы, Жан? – послышался из комнаты мелодичный юный голосок.

– Если вас привлекает французский стиль, то скорее уж – Алексис, – сказал Бестужев, входя. – Здравствуйте, госпожа Серебрякова. Жан, должен вас разочаровать, не появится. Это мне хотелось с вами поговорить…

И довольно бесцеремонно заглянул в соседнюю комнату, оказавшуюся спальней, потом – в кухоньку. Нигде не обнаружив третьих лиц, успокоился окончательно и снял руку с браунинга. Вернулся в гостиную, обставленную с непритязательным мещанским изыском.

Девушка сидела у стола, наблюдая за ним совершенно спокойно, даже с интересом, выглядела она совсем юной, как и положено гимназистке восьмого класса – и казалась столь чистой, свежей, непорочной, что показания Тутушкина и информация Мигули об «Эдеме» и в самом деле представали грязной клеветой. Бестужев вздохнул про себя – будь эта златовласая кукла порочной на вид, было бы не в пример легче…

– Очень мило, – сказала она с очаровательной гримаской. – И как же понимать ваше появление, Алексис? Ой, я кажется, догадалась… Нам с вами предстоит общение в голубой уютной спаленке, как выражается несравненный господин Блок? Может быть, мне сразу раздеться? Такая, право, жара… Боже мой, Алексис, да у вас щеки зарумянились! Какая прелесть!

– Ольга Дмитриевна…

– Помилуйте, к чему эти церемонии? Олечка…

– Ну, положим, это совершенно излишняя фамильярность…

– Отчего же, Алексис? Вы, случаем, не принесли с собой золота? – ее непринужденность казалась Бестужеву чем-то неестественным. – Я очень люблю «золотую дорожку», я вам сейчас объясню. Я лежу нагая, а вы выкладываете золотыми дорожку, начиная…

– Ольга Дмитриевна, у меня к вам серьезный разговор, – сказал Бестужев твердо. – Я – офицер Отдельного корпуса жандармов и по поручению Петербургского охранного отделения наряжен сюда произвести следствие. Вот мои документы…

– Как интересно! – она мельком заглянула в карточку. – Следствия, заговоры, черные плащи… Но позвольте, разве это нам мешает предварительно навестить спаленку? Вы, как человек современный, должны понять, что мне слишком долго было скучно и одиноко, противный Жан куда-то запропастился…

Присмотревшись к ней внимательнее, Бестужев кое-что понял. Серые глаза кажутся огромными еще из-за того, что зрачки сошлись в черную точку, будто острым карандашом поставленную, руки и ноги словно не могут пребывать в покое, слова льются рекой…