Александр Бушков – Дикое золото (страница 38)
Звали Осипом, а вот фамилия вылетела из головы – то ли Мандель, то ли Мандиштам…
– Неплохо, – сказала Таня. – А мне вот один инженер специально посвящал целое четверостишие:
– Господин ротмистр! – прыснула она. – Прошу вас столь ревниво и грозно не фыркать! С его стороны это было чисто платонически, а с моей – вообще никак. Насмешливо и без капли женского интереса. Это ты вдруг взял, да и свалился, как снег на голову. У тебя тогда, в Шантарске, лицо было столь несчастное и суровое, что мне это показалось необычным…
– Несчастное?!
– Но и суровое тоже, – улыбнулась Таня. – И в чем-то загадочное. Как потом оказалось, женская интуиция не подвела, ты у меня и в самом деле оказался тем самым незнакомцем из романов, что проходят в тени колоннады, пряча лицо под краем черного плаща… Алеша, а ты правда не женат?
– Вдовец.
– В твои-то годы? Ой, прости, если я что-то…
– Нет, пустяки, – сказал он честно. – Там все сложилось так, что и грустить не о чем, хотя, конечно… Смерть есть смерть.
– А ты скоро уедешь?
– Наверное, завтра… или, получается, уже сегодня. Но мы ведь можем встретиться в Шантарске? Или ты меня там не захочешь узнавать?
– Глупости какие, – энергично сказала Таня. – Не такая уж я дрянь. Как только выдастся момент, обязательно пришлю к тебе кого удастся, так и напишу: «господин полный ротмистр, вас знают по-прежнему…»
– Побожись.
– Грех, – возразила она серьезно. Гибко соскользнула с лежанки и встала в косой широкой полосе слабеющего лунного света, нагая, с разлетевшимися волосами. – Но обещать – обещаю, – сказала Таня нараспев. – Ротмистр, а вы не боитесь, что я сейчас превращусь во что-нибудь этакое? По Шекспиру? – Она вытянула к нему руки и произнесла глухим голосом: – А если я и есть – шаманка из колоды? И сейчас обернусь чем-то жутким?
– А пускай, – с отчаянной лихостью сказал Бестужев, глядя на нее с радостью, с болью. – Теперь мне и помирать не жалко, так что можете превращаться, госпожа шаманка… но должен вам честно сказать, что о прежнем вашем облике, очаровательном и нежном, я буду сожалеть сколько успею, прежде чем вы из меня всю кровь выпьете…
– Правда? – спросила она тихо. – Будете сожалеть?
– Сколько успею. Сколько вы мне оставите жизни.
– Ну, в таком случае не буду я ни во что превращаться, – сказала она решительно. – Коли нынешний облик признан очаровательным и нежным…
Бесшумно скользнула к лежанке, грациозно оперевшись на локоть, наклонилась над ним и бросилась в объятия. Все повторилось – нежно и бешено, наполняя радостью и тоской, потому что ее покорность ничего еще не значила и ничего не обещала, сейчас она была не просто рядом – единым целым, но совсем скоро должна выйти из зимовья, и как повернется дальнейшая жизнь, предугадать нельзя, ничего еще не решено, в этом мире разбито столько сердец, в том числе и офицерских, что осколки еще одного никого не удивят и ничего не решат…
Возвращались засветло, держась за руки и временами улыбчиво переглядываясь, с лукавством людей, объединенных общей тайной. Прощальный поцелуй на мостике – и она ушла окольной тропинкой и, выражаясь высоким поэтическим штилем, унесла с собой сердце ротмистра Бестужева. Он смотрел ей вслед, пока не потерял из виду, а потом, вздохнув, направился в поселок другой тропой. Солнце еще не встало над лесом, но было совершенно светло, неуловимая рассветная игра тени и света придавала всему окружающему необычайно чистый и свежий вид, словно земля и небеса были только что сотворены.
Потом он с крайним неудовольствием распознал стоявшую прямо посреди улицы фигуру – Лука Лукич Гнездаков, здешний Малюта при здешнем государе, торчал на пути с таким видом, словно и поднялся-то в такую рань исключительно ради Бестужева.
Сухо кивнув, Бестужев сделал попытку обойти неприятного встречного, но Лука проворно загородил дорогу, кланяясь и скалясь:
– Какая встреча приятная, ваше благородие! Гулять в тайге изволили?
Бестужев неприязненно кивнул, не глядя тому в глаза.
– Прогулочки в тайге-с – вещь в молодые года понятная и приятная, – негромко сказал Гнездаков. – Позвольте-с только из моего к вам дружеского расположения дать совет: коли уж играете в опасные игры, осторожность блюдите. Папенька симпатии вашей на расправу крут, не посмотрит на золотые погоны. Здесь, в тайге, и не такие люди, случалось, бесследно пропадали. Со стороны красавицы-с вашей дикой беспечность простительна – ей лишь словесная выволочка грозит, а вот с вами папенька могут обойтись и вовсе жутко-с… Исмаилке что человека зарезать, что овцу, я хоть и сам варнак, чего не скрываю, а таких боюся…
Он заглядывал в глаза с хитрой усмешечкой, юлил и делал всей фигурой многозначительные телодвижения. Крепко взяв его за ворот поддевки, Бестужев выдохнул бешено:
– Ты смотри у меня, варнак, язычок за зубами держи! Сам же говоришь, что в тайге люди бесследно пропадают…
И встряхнул как следует. Не сделав ни малейшей попытки высвободиться, покорно мотаясь, Лука Лукич, сделав еще более умильную физиономию, почти что пропел:
– Обижаете-с! Гнездаков никогда доносителем не был-с! Убивать людишек случалось, а вот доносить – нет-с! Я, наоборот, предупредить хочу об осторожности, видя сердечную симпатию двух столь младых и красивых созданий-с! Поверьте, из искреннего к вам расположения, ваше благородие! Господин Иванихин изволят раненько вставать-с, только что в окне конторы маячили. Сегодня сошло, а завтра могут и усмотреть-с. Вы уж как-нибудь след путайте…
Самое противное, что он был кругом прав, варнак, каторжанская морда, – неосмотрительно было возвращаться рука об руку чуть ли не до главной улицы поселка…
– Ладно, смотри у меня… – многозначительно сказал Бестужев. – Отойди, не загораживай дорогу…
Стоя на прежнем месте, оглянувшись, Гнездаков вдруг зачастил плаксивой скороговоркой:
– Ваше благородие, господин ротмистр! Сделайте такую божескую милость, не вешайте-с всех собак на бедного старика! Все грешны, по мелочам я имею в виду, иногда кой-что и прилипнет к рукам, да и с женским полом бывают казусы… Только это не я… насчет обозов… видит бог вседержитель, не я! Вы этой гнусной бумажке-то ходу не давайте, милостивец!
– Какой такой бумажке?
– А то не знаете, хе-хе-хе-с…
– Не знаю, – сказал Бестужев. – Извольте изъясняться без загадок.
– И правда не знаете? Это вам не донесли еще… так донесут непременно. Людишки, надо вам знать, почти поголовно аспиды, сквернавцы и гнусь… Какая-то ехидна прислала господину Иванихину неподписанный донос на покорного слугу вашего – быдто, значит, я караваны и граблю… Господин Иванихин, положим, своего верного раба знает доподлинно и в обиду не даст, да кто ж вас ведает, гостя столичного? Ваше благородие, Леонид Карлович, не погубите душу! Не я это!
Пожалуй что, его страх был неподдельным. «Ну что же, намотаем на ус», – сказал себе Бестужев. И грозно пообещал:
– Разберемся беспристрастно, могу заверить… – И, коротко поклонившись, заторопился прочь, мимо конторы, мимо окна на втором этаже, откуда выползали сизые пласты табачного дыма. Проскользнуть незамеченным не удалось – из окна высунулась по-домашнему растрепанная голова Иванихина:
– Леонид Карлович, вот кстати! Поднимитесь-ка…
Облик его и голос были, конечно, совсем не так грозны, как следовало ожидать от разъяренного отца, вскройся все. Ни о чем он не подозревал. И все равно Бестужев, входя в кабинет, ощущал жгучую неловкость.
– Садитесь к столу, – пригласил Иванихин, в шлепанцах и ярком персидском халате на голое тело. – Коньячку хотите?
– Помилуйте, – сказал Бестужев. – В пять-то часов утра?
– Хиреет наше славное офицерство, – печально сказал Иванихин, наливая себе треть стакана. – Помню, будучи вашим ровесником, ха-арошую однажды пьянку закатили с драгунскими – на семеро суток и до чертей… Ну, как хотите. Ваше здоровье! А мы тут только что кончили совещаться с Мельниковым и Енгалычевым, караван-то очередной пора собирать в дорогу, а в сердце поневоле закрадывается тревога, вот и приходится лечить нервы… лекарством, – он, полузакрыв глаза, сквозь зубы высосал шустовское «лекарство», как воду. – Не тот плох, Леонид Карлович, кто пьет, а тот, кто разум теряет… Не расскажете, откуда или куда в такую рань? Или это настолько секретно?
– Да как вам сказать, пожалуй что… – сказал Бестужев, про себя содрогаясь от неловкости. – Была тут служебная встреча…
– Понятно, – серьезно сказал Иванихин. – Что ж, в эти дела не лезу. Вы их знаете лучше. Скажите-ка… Как вы думаете, и на этот раз… нападут?
– Хотелось бы быть оптимистом, но… – сказал Бестужев. – Не могу объяснить, на чем зиждется уверенность, но не сомневаюсь, что нападут. Семнадцать пудов золота… Я бы на их месте напал. Благо почти все казаки со стражниками на «Благодатном»… Я слышал, там волнения?
– Ну, волнения – чересчур громко сказано, – отмахнулся Иванихин. – Однако ж бучу подняли, и исправник перебросил туда чуть ли не всю казенную силу… Леонид Карлович, я вас прекрасно понимаю – насчет уверенности. У вас в городе это называется интуицией, а у нас, таежных дикарей – чутьем. Чую я их, Леонид Карлович, – признался он. – Я вполне трезв, не подумайте… Звериным нюхом чую, как эти волки ходят вокруг моего золота… Как у них слюнки текут промеж клыков…