Александр Бушков – Дикое золото (страница 31)

Как это иногда случается, предельный испуг кратковременно перелился в свою противоположность, крайнюю отвагу. Покитько выпрямился на стуле и, старательно пытаясь испепелить Бестужева взглядом, визгливо рявкнул:

– Что за чушь!!!

– Да, чушь собачья, конечно, – легко согласился Бестужев. – Прежде всего, какого рожна вам делать у анархистов? Вы ж с эсерами… игрались, да и то вскользь. И не более того. Далее. Наш аноним не приводит ни единого, факта, ни единого доказательства, оперируя в основном эмоциями…

– Так вы из-за этого приехали, господин штабс…

– Уже не штабс, – мягко поправил Бестужев. – Полный ротмистр. Нет, Виталий Валерьянович, что вы. Мы, конечно, сатрапы, но не настолько же швыряемся казенными деньгами, чтобы из-за каждой мерзкой анонимки посылать людей через всю империю… Знаете, сколько подобного вздора, писанного чьими-то недоброжелателями, а то и умалишенными, приходит в наш адрес? Курьер мешками на помойку носит… ну, насчет помойки я, конечно, приукрасил, мы подобные писульки летом копим, а зимой в котельной жжем…

– Тогда почему же вы…

– Я объясню, – сказал Бестужев. – Но сначала давайте-ка освежим в памяти прошлое. Я вам никогда не был врагом, милейший Виталий Валерьянович. Вы в свое время были со мной, как я просил, полностью откровенны, а я сдержал свое обещание: выслали вас не в Нарым или Туруханск, а сюда, в губернский город, без особых ограничений в правах. Остался какой-то годик, потом вернетесь в Петербург… Отстоять вас совсем я, простите, не смог, но и не обещал этого. Начальство тогда было рассвирепевшее, даже случайные хранители листовок и типографских шрифтов, вроде вас, отправлялись прямиком на край глобуса… Но меня-то вам не в чем упрекнуть, верно? Признайте.

– Ну, вы, собственно, правы…

– Приятно слышать, – сказал Бестужев. – Помилуйте, какой из вас революционер и уж тем более боевик? Случайно оступились, бывает. Мы же не звери, в конце-то концов, у нас нет стремления стричь под одну гребенку по-настоящему заматерелых и людей случайных, я вам это тогда говорил и сейчас повторю…

– Зачем же вы тогда приехали и показываете мне эту гадость?

– В том-то и дело, что из расположения к вам, – сказал Бестужев. – Будь я настроен предвзято, ни за что не стал бы показывать сию писульку вам. Это логично?

– Логично, – со вздохом признался Покитько.

– Вот видите… Я искренне пытаюсь разобраться. Перед тем, как идти к вам, я навел кое-какие справки в охране. Вы сейчас – человек вполне благонадежный, с сомнительными людьми не водитесь, от нелегальщины любого пошиба бежите, как черт от ладана, – и правильно делаете, по-моему… Позвольте, я отклонюсь от темы. Донос этот… Донос, – твердо повторил он, – подвергся у нас тщательному исследованию. У нас есть специалисты… Так вот, они утверждают, что эта бумага сочинена вполне образованным, интеллигентным человеком, решившим выступить в обличье не шибко грамотного мещанина. Не впервые с таким сталкиваюсь… И возникает закономерный вопрос – если вы ни в чем из приписываемого вам анонимом не виновны, почему этот некто горит желанием вам напакостить? Почему, наконец, наш аноним не накропал свой донос в местную охрану, а отправил его прямехонько в Петербург?

– Я понятия не имею…

– А я – имею, – усмехнулся Бестужев. – Вас, милейший, включили в некую комбинацию. Кто-то расчетливый и крайне беспринципный отвел вам роль пресловутого козла отпущения. Понимаете? Прекрасно… Только вот ведь в чем загвоздка, Виталий Валерьянович… Наш некто умен и хитер, без сомнения. Не может не понимать, что одной этой бумажки для приличной комбинации мало. Должно быть еще что-то. Но я не знаю, что. Вероятнее всего, наш аноним попытается создать некую видимость вашего участия в чем-то грязном.

– В чем?

– Если бы я знал… – честно признался Бестужев. – Но не знаю. Это-то мне и нужно нащупать. Вас вводят в классическую комбинацию, вами кого-то хотят прикрыть… Здесь и в самом деле есть яды?

– Да, конечно, но я никому…

– Есть яды… – задумчиво повторил Бестужев. – Единственная реальная зацепка, хотя, видит бог, я не представляю, куда ее вставить… Вы уже догадались, чего я боюсь? Того, что вас мне подставят в качестве виновника, а настоящий-то и упорхнет… Вас такой финал устраивает? Меня – тоже нет. Поэтому давайте думать вместе. Комбинация не рождается на пустом месте, из ничего. У нее обязательно есть в реальности какие-то привязки, опорные точки… Вы в состоянии рассуждать трезво и холодно? Вот и отлично. Я подожду, не буду вас торопить, а вы хорошенько освежите в памяти всю вашу жизнь за год ссылки. Жизнь, разговоры, встречи, знакомства. Попытайтесь припомнить, не случалось ли с вами чего-то странного? Выбивавшегося из обычной картины? Чего-то не вяжущегося с обычным течением вашей жизни? Недоброжелатели, быть может? Враги? Соперники в борьбе за сердце дамы или… ну, не знаю.

Он встал и, заложив руки за спину, медленно прошелся вдоль шкафов, читая латинские надписи на банках и бутылках и, конечно же, ничего в них не понимая. За его спиной поскрипывал стул. Покитько старательно сопел, временами бормоча что-то себе под нос.

– Простите, господин ротмистр…

– Да? – обернулся Бестужев.

– Вы в свое время обещали, что здесь никто меня не будет… беспокоить, но вышло несколько… иначе. Это подходит под ваше требование странного?

– Пожалуй, – кивнул Бестужев. – Вас что, заагентурили?

– Ну, вообще да…

– Кто? Смелее, не бойтесь.

– Господин Рокицкий. Но поймите! – вскрикнул Покитько. – Мне просто нечего… освещать! Я не бываю ни в каких таких местах, не знаюсь с теми, кто… может представлять интерес. Но господин Рокицкий тем не менее настаивает, чтобы я регулярно с ним встречался и рассказывал все эти ничтожные пустяки…

– Где? Да не ломайтесь вы!

– Неподалеку отсюда. В доходном доме на Всехсвятской, восемь, квартира сорок один. Мы там встречаемся раз в две недели… Мне, право же, буквально нечего сообщать, но господина штабс-ротмистра это словно бы ничуть не раздражает.

«Неужели Рокицкий и здесь взялся за свое?» – подумал Бестужев. Эти штучки опять-таки были прекрасно известны: иные либо выдумывают себе парочку секретных сотрудников, либо выдают плотву вроде Покитько за ценный источник. Сплошь и рядом суммы из секретного фонда уходят в карман форменного кителя…

– Ваши с ним отношения имеют какую-то финансовую подоплеку?

– Вообще… – замялся Покитько. – Жизнь здесь не столь уж дешева. Мне выдают по двадцать рублей в месяц. Но, поймите, я же, по сути, не сообщаю ничего!

Бестужев хохотнул про себя. Что ж, кое-что проясняется. Очень может быть, что в отчетах Рокицкий указывает несколько иные суммы. Проверить его невозможно: никакое начальство не вправе интересоваться у офицера именами его секретных сотрудников, так что для нечистых на руку типов вроде Рокицкого имеется определенный простор…

– И это все из странного, что с вами случалось?

– Не совсем. Сейчас, когда вы так подробно все обрисовали, мне и самому стало казаться подозрительным… Понимаете ли, вот уже с месяц мне просто-таки набивается в приятели один человек…

– Кто?

– Вы его знать не можете. Даник…

– Бакалейный торговец?

– Он самый.

– Так-так-так… – сказал Бестужев. – А вот это уже гораздо интереснее… Ну-ка!

– Понимаете ли, культурная жизнь здесь, собственно, пребывает в зачаточном состоянии, и интеллигентный человек поневоле вынужден…

– Пойти в ресторан и хлопнуть рюмочку, – весело продолжил Бестужев, видя его замешательство. – Не смущайтесь, это и с людьми неинтеллигентными, вроде меня, случается. Значит, вы пошли…

– В «Старую Россию», в ресторан при гостинице. Там иногда можно послушать музыку…

– И завести приятные знакомства, верно? – подмигнул Бестужев. – Не смущайтесь, Виталий Валерьянович, ничего в том нет предосудительного. Можете поверить мне, сатрапу: даже ваш кумир, граф Толстой, по достовернейшим данным, будучи в соку, обожал эти… приятные знакомства. А вы, тем более, молоды, семьей не обременены, мужчина видный и умный…

Лестью добиться от интеллигента можно многого. Узнав о себе, что он видный и умный, щупленький недомерок Покитько, по глубокому убеждению Бестужева, особым умом не блиставший отроду (иначе не стал бы, в частности, брать на хранение от знакомых пакеты, не интересуясь их содержимым), расцвел на глазах. И принялся довольно живо и связно рассказывать, как в ресторане к нему подсел Даник, как они вместе пили, а потом и развлекались в компании «приятных знакомств» (эту часть рассказа Покитько передавал главным образом мимикой и жестами). Потом собеседник заметно посерьезнел:

– Алексей Воинович, я же все-таки не глуп. С тех пор он ко мне буквально липнет. В гости навязался, на квартире теперь бывает частенько, чуть ли не каждый вечер тащит развлекаться… и, главное, платит! У меня не хватило бы финансовых средств на столь регулярное веселое времяпрепровождение…

– Быть может, все объясняется гораздо прозаичнее? – спросил Бестужев. – Купчишка, мурло, персонаж Островского, подсознательно ищет общества интеллигентных людей? К культуре тянется? Вы ведь петербуржец, повидали мир и людей…

– Да все это ему абсолютно неинтересно! – в сердцах сказал Покитько. – Ни мир, ни люди, ни Петербург… Амёба, простите! Чистейшей воды амёба! Одноклеточный вибрион! Я пытался первое время развивать его умственно, но Ефим Григорьевич решительно уклонялся от любых попыток его образовать… или просто слушать рассказы о чем-то, имеющем отношение к культуре… В толк не возьму, зачем он вокруг меня вертится. Для подобного времяпрепровождения он мог бы подыскать три дюжины компаньонов из более привычной ему среды, но он прилип ко мне, как банный лист…