Александр Бушков – Дикое золото (страница 28)
– Викентий Сергеевич, дорогуша, – мягко сказал полковник. – Я вас прошу, не увлекайтесь…
Краем глаза Бестужев подметил странное выражение на лице Рокицкого – скорее безмерное удивление. Впрочем, штабс-ротмистр тут же овладел собой, и загадочная гримаса пропала с его лица. Воцарилась некоторая неловкость, и Бестужев, стараясь держаться непринужденно, отошел к дощатому простенку, принялся разглядывать висевшие там акварели. Все три изображали каменные здания довольно старой постройки, величавые, чуть ли не подавлявшие. Здания красивы, и нарисовано вроде бы мастерски, но акварели чересчур уж холодны даже для неподготовленного зрителя, в них не хватает чего-то теплого, светлого…
– Заинтересовались моим курьезом? – неслышно подошел сзади Аргамаков. – Это, изволите ли видеть, память о прекрасной Вене. Был я там этой весною, и в Пратере[23] разговорился с любопытнейшим типусом. Совсем юнец, тощий, голодный, а глаза горят этаким, знаете ли, фанатичным огоньком. Приехал поступать в Академию художеств, да провалился, однако не потерял напора. Глазищи так и сверкают внутренним огнем, я, твердит, еще многого добьюсь… Звать Адольфом, а фамилия… Шилькер, Шильдер… – он присмотрелся к подписи внизу одной из акварелей. – Ага, Шиккельгрубер…
– Скорее уж Шикльгрубер, – поправил Бестужев. – «Е» в данном случае не произносится, я владею немецким…
– Какая разница? Шикльгрубер… Вот только мне представляется, хотя я и не специалист в живописи, что художником ему не быть. Не хватает чего-то, а?
– Вы совершенно правы, – сказал Бестужев. – Этаким холодком веет. Но вот архитектор из него, быть может, и неплохой получится. Я в юнкерском имел высший балл по черчению, немного в этом понимаю.
– Архитектором-то он как раз быть не хотел, – фыркнул Аргамаков. – В художники метил. Ну, я и купил у него акварельки, не из особого интереса, а скорее благотворительности ради – вьюнош был голоден, как подтощалая бездомная кошка. Архитектор, говорите? Хм, забавно получится, если из него выйдет второй Кваренги или там Росси. Войдет в славу, а акварельки-то – вот они… Ну, поживем – увидим, неизвестно, что нам сулит грядущий двадцатый век, каковой и не наступил еще…
– То есть как? – немного удивился Бестужев. – По-моему, давно…
– Это у Викентия Сергеевича такой пунктик, – с усмешкой пояснил Ларионов. – Насчет правильного счета столетий.
– Я бы это пунктиком не назвал, полковник, – явственно обиделся Аргамаков. – Это и не пунктик вовсе, а логичное научное объяснение. Видите ли, Алексей Воинович, я убежден, что столетие не стоит мерить чисто арифметическими мерками и считать начало такового с календарным началом нового века. Разве девятнадцатое столетие наступило в восемьсот первом? Позвольте усомниться. Наполеоновские войны – сие, на мой взгляд, не более чем затянувшееся продолжение и завершение века восемнадцатого. Ибо вершили эти кампании люди, во всем воспитанные восемнадцатым столетием, выросшие и сформировавшиеся интеллектуально именно в нем… понимаете?
– Кажется, понимаю, – серьезно сказал Бестужев. – Вы предлагаете отсчитывать начало века не от календарной даты, а от масштабных изменений в сознании людей, в устроении государств, раскладе европейской политики…
– Именно-о! – Аргамаков торжествующе прицелился в него указательным пальцем. – Алексей Воинович, вы меня, право слово, очаровали! Моментально поняли суть проблемы! Не то что насмешник Василий Львович! Собственно, если разобраться, мы до сих пор живем в девятнадцатом столетии. Династические системы, политика, войны, дипломатия, общественные учреждения, искусство – все это и до сих пор является лишь механическим продолжением столетия де-вят-над-ца-того!
– Так-так-так… – с интересом сказал Бестужев. – А начало
– Совершенно справедливо!
– Но позвольте, развитие технического прогресса… – нерешительно вставил Рокицкий.
– А! – махнул рукой Аргамаков. – Все опять-таки берет начало в девятнадцатом столетии – пароходы и паровозы, телефон и телеграф, автомобили… Вот разве что аэропланы в эту хронологию не вписываются, но исключения лишь подтверждают правило…
– Очень интересно, знаете ли, – серьезно сказал Бестужев. – Значит, подлинный двадцатый век, по вашей гипотезе, должен начаться лишь в девятьсот пятнадцатом? Интересно, что в этом году такого должно случиться, резко меняющее течение жизни и заставляющее говорить о начале
– Ну, это вовсе не обязательно должен быть девятьсот пятнадцатый, год в год, день в день… Главное, вы уловили суть. Если взять…
– Простите, Викентий Сергеевич, – решительно прервал Бестужев. – Все это крайне интересно, и ваши теории, и студент этот ваш с фанатичным огнем в глазах… Но служебные обязанности…
– Как хотите, – с неудовольствием сказал Аргамаков и, на сей раз не обращая ни малейшего внимания на деликатное покряхтыванье Ларионова, наполнил рюмки. – Прошу-с! Давайте без тостов, речь пойдет о печальном… Алексей Воинович, мне, право же, неловко и больно, но вы ведь наверняка предпочитаете суровую действительность убаюкивающей лжи… С вашим Струмилиным все обстояло неприглядно… и чертовски банально. Повод для несомненного самоубийства был весомый и лежал на поверхности… – он нервно налил себе одному и выпил одним махом. – Вскрытие делал доктор Галковский, военный врач с большим опытом… Во-от такая гуммочка была у вашего Струмилина в головном мозге, классическая гумма вульгарис[24] последней стадии сифилиса… Выпейте, а, ротмистр? У вас лицо помертвевшее…
– Пожалуй, – мертвым голосом сказал Бестужев, глядя в пол, на крашеные доски. Проглотил коньяк как лекарство, бездумно, механически. – Бессмысленно спрашивать, не ошибся ли ваш доктор?
– Бессмысленно, батенька, – легонько похлопал его по колену Ларионов. – Как мне объяснили, сифилитическая гумма на поздней стадии развития – это такой недвусмысленный знак, какой опытный врач ни с чем иным не спутает… У него должны были быть дикие головные боли, расстройство внимания и утрата способности к толковой работе… Я ведь говорил вам, что Струмилин, собственно, и не работал вовсе. Так, проглядывал бумаги, нехотя беседовал с разными людьми, видно было, что делает он это через силу, что с ним неладно что-то… У меня с самого начала были недоумения, лишь
– Но он должен был знать…
– Не обязательно, – пожал плечами Ларионов. – Доктор мне все подробно растолковал. Если не имелось ярко выраженных признаков поражения кожных покровов, мог и не подозревать ни о чем и лечиться, скажем, от мигрени, безуспешно, понятно… Вот такой печальный сюжет, Алексей Воинович. Понимаете теперь, почему я старательно избегал всяких разговоров о Струмилине, стремясь удержать таковые в самом узком кругу? Неприглядная история получается, если выйдет наружу… Вряд ли там, в столицах, будут нам благодарны, допусти мы утечку… Еще и оттого… Как бы вам деликатнее…
– Еще и оттого, что у него здесь была любовница? – спросил Бестужев, глядя в пол. – Я уже все знаю, Василий Львович. Что в «Старой России» порой бывают не только проститутки, но и дамы… э-э, стоящие несколькими ступеньками выше на общественной лестнице, что Струмилина, судя по всему, регулярно навещала как раз дама из общества…
– Вот то-то и оно, голубчик, – печальным, севшим голосом сказал Ларионов. – Именно так и обстоит. Представляете, ежели он эту неизвестную дамочку…
– Вы так и не установили, кто была эта женщина?
– Алексей Воинович… – полковник открыто взглянул ему в глаза. – Вы будете возмущены, узнав, что я
– Пожалуй, что и нет, – после долгого раздумья сказал Бестужев, ни на кого не глядя. – Пожалуй, с вашими действиями согласились бы и в штабе Корпуса…
– Ну, в деликатности Викентия Сергеевича я уверен, – сказал Ларионов. – Таким образом, история эта не выйдет за пределы нашего тесного круга. Жаль Струмилина, но кто же мог подумать… И ведь не первый случай. Не помните, часом, девятьсот седьмой? То самое самоубийство подполковника Климачёва?
– Да, я знакомился с бумагами, – кивнул Бестужев. – В самом деле, точное повторение ситуации…
Горлышко графина звякнуло о тонюсенький край рюмки – это Аргамаков наливал себе первому. Не было никаких сомнений, что он надолго запьет, но Бестужева это уже не интересовало. У него как раз родилась идея, быть может, и неплохая…
…Субъект в шляпе набекрень, наряженный под франтика, шлепал за Бестужевым из рук вон бездарно, прямо-таки наступал на пятки. Бестужев засек его сразу, едва вышел из гостиницы, уже в партикулярном платье, – но пока что не стал предпринимать никаких действий, только сделал незапланированный крюк длиной в несколько кварталов, чтобы не осталось никаких неясностей.