Александр Бушков – Дикое золото (страница 19)

– Работа как работа, – пожал плечами Бестужев.

– Ну, не скромничайте, хвастаться заслугами – глупо, но и вовсе их замалчивать – тоже несвойственно норме… Еще рюмку?

– С удовольствием, – сказал Бестужев.

Все переменилось за какой-то час – немец Лямпе, как и мещанин Савельев, канули в небытие, он сидел сейчас в отдельном кабинете ресторана при «Старой России», уже в старательно отглаженном железнодорожными жандармами летнем кителе, извлеченном из багажа, и полковник Ларионов старательно его потчевал. Вряд ли из одного почтения к столичному гостю – видно было, что полковник, как это частенько случается с пожилыми людьми, всем прочим радостям жизни предпочитает чревоугодие.

Официант внес исходящую паром супницу, серебряным половником принялся ловко разливать в глубокие тарелки бульон с крохотными пельменями.

– Это, извольте видеть, из рябчика, – сказал полковник, вовремя подметив легкое изумление Бестужева малыми размерами яства. – Их специально такими ма-ахонькими лепят.

Из вежливости Бестужев сказал:

– Неловко, право, что вам приходится столь тратиться…

– Вы о рябчиках? Ох, – полковник фыркнул с детской непосредственностью. – Алексей Воинович, это у вас в столицах рябчик – дорог, а у нас сия птичка летает во множестве, быть может, как-нибудь выберетесь к нам осенью, вот и свозим вас на охоту… А? Чем не идея? Зимой? Берлогу медвежью присмотрим…

– А в медвежью шкуру никого зашивать не будете? – усмехнулся Бестужев.

– Господи, и до столиц эта история дошла?

– В самых общих чертах. Не расскажете ли?

– Ох! – полковник махнул рукой с нарочитой досадой, но глаза смеялись. – Ославили на весь свет, право… Прибыл к нам с визитом некий сенатор, второго класса чин, принятый при высочайшем дворе, и прочая, и прочая. Аккурат перед прибытием посредством синей ленты собрал на груди чуть ли не всех святых…[13] И вот загорелось ему непременно ухлопать Топтыгина. Одна беда, доложу я вам: из государственного мужа давно уж песок сыпался, поднять самое легонькое ружьишко еще способен, но вот попасть в цель из оного – задача непосильная. Ну-с, мы, сибиряки, люди с фантазией. Есть при губернаторе чиновник особых поручений, молод, однако хват, каких поискать. Этот вьюнош и подал дельный совет: зашить в медвежью шкуру человеческого индивидуума. Патроны господину сенатору, естественно, вложить холостые. А шкуру бы потом представили доподлинную… Сказано – сделано. Упаковали в шкуру полицейского урядника, человека проверенного, два дня с ним роль репетировали: как выскочит, как рявкнет, как живописно после меткого выстрела упадет… И вот – охота. Бабахает его высокопревосходительство в белый свет, как в копеечку, – но «Топтыгин», сами понимаете, все равно весьма натуралистично подыхает. Рукоплескания, восхищение всеобщее… и вот тут-то становой пристав, дубина, в тонкости разыгранного спектакля не посвященный, решает к высокому гостю подольститься. Цапает свой наган, орет: «Да он еще корячится!» – и всаживает пулю в нашего «мишку». «Мишка», естественно, от такой неожиданности взмётывается на дыбы и дурным голосом орет на пристава: «Убьешь, мать твою! Что делаешь, дуролом?!» Последовавшая сцена достойна пера Шекспира – кто прочь бежит, кто крестится, переполох, гам, столпотворение… Хорошо еще, урядник получил лишь легкое ранение в мякоть левой ноги. Пришлось потом бедняге выхлопотать медаль шейную «За усердие» на Аннинской ленте, деньгами наградить… Самое трудное было подыскать убедительное объяснение – его высокопревосходительство в момент столь опрометчивого выстрела стоял в двух шагах от «добычи» и настаивал, что прекрасно слышал и видел, как мертвый медведь вдруг вскочил, да еще орал самым что ни на есть человечьим басом. Справились и с этим. Учли характер и пристрастия объекта. Его высокопревосходительство – мистик известный, ни одного спиритического сеанса не пропускает, французские оккультные журнальчики выписывает, ныне, насколько мне известно, замечен среди почитателей Распутина…

– Совершенно верно, – кивнул Бестужев.

– Вот-с… Трудами моего помощника и еще двух чинов, корпуса и сыскного, была вскоре же сочинена убедительная легенда о злокозненном инородческом шамане, вороне здешних мест, который из неприязни к православию пытался своим гнусным ведовством навести страх на влиятельную и приближенную к императору особу. Самое смешное, что эту версию его высокопревосходительство изволили скушать мгновенно и с нескрываемым аппетитом, – причем горячо заверяли, будто сразу все так и поняли, но, конечно же, ничуть не испугались, встретив, так сказать, грудью волховские происки… Историю эту какая-то добрая душа не поленилась пересказать нашему начинающему литератору, инженеру Вячеславу Яковлевичу, так что, вполне возможно, мы ее еще прочитаем в беллетристическом виде… – он зафыркал, немного посерьезнел. – Алексей Воинович, Распутин, что, доставляет определенное беспокойство?

– Пожалуй, – кивнул Бестужев.

– Ох уж это мне столичное чистоплюйство, – протянул полковник с нешуточным раздражением. – Да вызовите вы из провинции парочку хватких жандармов или даже полицейских приставов, они этого вашего мужицкого пророка в два счета прогонят подзатыльниками вдоль всего Невского так, что дорогу забудет в Петербург…

«Провинциал вы все же, ваше высокоблагородие, – с грустной насмешкой подумал Бестужев. – Оторвались от столичных реалий. Как бы ваших хватких провинциальных жандармов самих не прогнали по Невскому затрещинами такие господа и дамы, что помыслить неуютно…»

А вслух сказал:

– Ну, будем надеяться, эта заноза как-нибудь да ликвидируется. Удовлетворите любопытство, Василий Львович, – Георгий ваш не за турецкую ли кампанию получен?

– Угадали. А ваш, конечно же, за японскую? Мукден?

– Нет, – сказал Бестужев. – Дело это стало впоследствии известно как прорыв конницы генерала Мищенко в Корею. За Мукден – Анна третьей степени.

– А этот крест, судя по украшающим его инициалам, австрийский?

Бестужев кивнул:

– Рыцарский крест ордена Франца-Иосифа. После… Львова.

Завязался неспешный разговор об орденах сих и чужих, в том числе и о немаленькой пластине с драконом на груди пристава Мигули, полученной, как оказалось, от китайского премьера не только за бравый внешний вид, но и за немалые услуги по отысканию драгоценной табакерки, свистнутой у проезжавшего в Москву китайского сановника оборотистыми ольховцами. Бестужев поддерживал непринужденную беседу, не выказывая ни малейшего неудовольствия. Он уже понял тактику полковника и не сомневался, что это была именно тактика, – сразу после освобождения его из полицейских лап Ларионов весьма даже мастерски уводил разговор от того, что послужило причиной командировки Бестужева в Сибирь. Мотивировка, надо признать, была убедительной донельзя: в самом деле, какие могут быть серьезные разговоры о жандармских сложностях и хлопотах, когда время близится к десяти вечера и наилучшим выходом будет лишь плотно поужинать, а хлопоты начнутся завтрашним утром…

Бестужев на месте полковника и сам вел бы себя точно так же, но этот день, казавшийся бесконечным, пожалуй, самый длинный день в его жизни, оказался столь насыщен встречами, новыми знакомствами и коллизиями, что ротмистр, словно бы по инерции, до сих пор не мог прийти в себя, успокоиться, остыть. Жажда действий все еще бурлила по жилочкам, но силы приложить оказалось некуда, оставалось покорно поддаваться напору ларионовского чревоугодия да вести приятную беседу о сущих пустяках…

– Если не секрет – где ваши филеры?

– Спят уже, наверное, – безразличным тоном сказал Бестужев.

Семен до сих пор так и не объявился, и это довольно-таки беспокоило – стоит вспомнить о происшедшем со Струмилиным и Штычковым, – но полковника пока что не нужно посвящать в иные тонкости… Во исполнение инструкций Герасимова.

– Алексей Воинович, – сказал полковник, когда с пельменями было покончено и в рюмки вновь заструилась чистейшая смирновская. – Простите старому бурбону его навязчивость, но меня, откровенно признаюсь, гложет любопытство… Как вы оказались в Корпусе? То, что вы в Корпусе оказались, прямо-таки подразумевает некие непреложные детали: можно с уверенностью говорить, что происходите вы из потомственных дворян… хотя, пардон, бывают исключения… не католик… что вы прослужили в армии не менее шести лет, не имеете долгов, репутация ваша безукоризненна, располагаете достаточными средствами… Но это лишь – перечень непременных условий для всякого, поступающего в Корпус жандармов. А вот побудительные мотивы… Знаете, на старости лет становишься любопытен не в меру. Новые люди – это всегда и новые загадки. Далеко не худшее кавалерийское училище, потом – гвардейская кавалерия, два ордена и Аннинское оружие за японскую войну… А что потом? Обожаю психологические ребусы, есть такая страстишка. Разумеется, если здесь есть свои секреты…

– Господи, какие там секреты? – сказал Бестужев устало. – Знаете, Василий Львович, виной всему как раз господа революционеры. Да, именно так. Своими руками пополнили ряды охотников за ними… – он выпил следом за полковником, отставил рюмку, прожевал сочный ломтик нежно-розовой рыбы. – До войны я не интересовался политикой, как и большинство нашего офицерства. Знал, конечно, что творится в стране: радикальные партии, экспроприации, бомбы, поздравления японскому микадо с победами, отправляемые русской же интеллигенцией… Все равно, это было где-то далеко. А потом, в мае шестого, взорвалась бомба. В прямом смысле. Эсеры бросили бомбу на одном из севастопольских бульваров – то ли за очередным «царским сатрапом» охотились, то ли просто так… жена и ее брат оказались в числе убитых, я сам спасся форменным чудом – увидев знакомого по училищу, отошел на несколько шагов, и по какому-то капризу баллистики осколки не пошли в ту сторону.