Александр Бушков – Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж (страница 63)

— Подождите, — сказал Рошфор, окинув д'Артаньяна проницательным взглядом черных глаз. — Шевалье, откуда у вас мушкетерский плащ, и что означает весь этот маскарад?

— Подождите за дверью, — приказным тоном обратился д'Артаньян к комиссару. — Вас позовут, когда будет в вас надобность…

Комиссар, после реплики капитана де Кавуа засомневавшийся было в неких мрачных и грандиозных полномочиях д'Артаньяна, покосился на графа Рошфора, но тот согласно кивнул — и толстяк проворно выкатился за дверь с самым разнесчастным видом, окончательно запутавшись в сложностях жизни.

— Итак? — с непроницаемым видом спросил Рошфор.

Д'Артаньян, подойдя к ним вплотную и понизив голос, сказал:

— Господа, жизнь его величества и кардинала в опасности!

Глава шестая

Кардинал Ришелье у себя дома

— Я отчего-то полагал, что вы несколькими годами старше, — сказал кардинал Ришелье, почти бесшумно прохаживаясь по кабинету, — но кардинальские коты, ухоженные, пушистые, благодаря своей невероятной чуткости ловившие настороженными ушами малейший звук, то и дело провожали его загадочными прищуренными взглядами.

Д'Артаньян был наслышан о них, но видел впервые — и старался сидеть, не шевеля ногами, потому что парочка избалованных созданий непринужденно разместилась у его пыльных ботфорт, время от времени пробуя их на прочность когтями, таращась снизу вверх со столь серьезным и озабоченным видом, словно хотели понять, друг это хозяину или враг.

— В таком случае, оба мы оказались в одинаковом заблуждении, монсеньёр, — сказал д'Артаньян. — Я тоже, уж не обижайтесь на провинциала, представлял вас убеленным сединами стариком. В провинции только и разговоров о вас… Но ваш возраст молва как-то обходила стороной…

— Вы разочарованы?

— Наоборот, — сказал д'Артаньян. — Свершения выглядят особенно грандиозными, когда их инициатор в расцвете лет и сил…

— Вас уже научили в Париже говорить льстивые комплименты? — усмехнулся Ришелье.

— Помилуйте, монсеньёр, вы же не дама, а духовное лицо, какие могут быть комплименты… — простодушно ответил д'Артаньян. — Просто о вас говорят повсюду…

— Хотите сказать, одну похвалу?

— Нет, конечно, и худое тоже… Но разве эта молва делает погоду? — Д'Артаньян, резко меняя тему разговора, постарался вернуться к мучившему его вопросу: — Монсеньёр… Я до сих пор озабочен всеми этими клятвами, что пришлось тогда дать…

— Успокойтесь, — решительно сказал кардинал. — Клятва, данная убийцам и заговорщикам, не имеет силы. Я вас отрешаю от всех клятв — властью, данной мне святым римским престолом, тем престолом, что выше любого королевского… — Он поднял руку, словно для благословения, и произнес несколько слов на латыни, в которых д'Артаньян понимал не больше, чем если бы они звучали на каком-нибудь наречии дикарей из Нового Света. — Ну что же, господин д'Артаньян… Вы оказали огромную услугу — и не просто человеку, а государству. Скажу вам по секрету, у меня есть свой человек среди заговорщиков — и еще один из их же собственных рядов совсем недавно кое о чем донес. Рассчитывая, надо полагать, что это его спасет… Он будет неприятно удивлен, когда после разгрома заговора ему отрубят голову вместе с остальными.

— Можно спросить, монсеньёр, почему? Ведь он оказал услугу…

— Услугу оказали вы, любезный шевалье. Вы — обличитель, а не доносчик. Это совершенно разные вещи. Обличитель, едва услышав нечто, представляющееся ему гнусным, решительно сообщает тем, кому надлежит ведать безопасностью государства. Доносчик — это другое… Человек, о котором идет речь, был вовлечен в заговор довольно давно, получил изрядную сумму денег и рассчитывал при удаче взлететь гораздо выше, чем он того заслуживает. Но потом… Деньги имеют свойство кончаться — а хотелось еще. Кроме того, его измучил страх за собственную шкуру, он стал бояться, что все раскроется, что всех настигнет кара… Другими словами, если бы он был уверен в победе заговорщиков, если бы ему дали больше денег, он остался бы на прежнем месте в прежней роли… Таких не стоит щадить. Теперь о вас, д'Артаньян. Я высоко ценю вашу искренность, вы оказали и мне, и другим нешуточную услугу, но… Мне хотелось бы понять ваши мотивы. Не ответите ли на несколько вопросов?

— Как на исповеди…

— Почему — «как»? — На лице кардинала появилась мимолетная усмешка. — Вы сами только что вспомнили, что я не только министр, но и духовное лицо… Так вот, дорогой д'Артаньян, ничто не мешало вам и далее оставаться в заговоре. То, что вы не Арамис, не имело никакого значения. Предположим, им удалось бы сместить меня, заточить в монастырь — и, несомненно, тут же убить — короля, претворить в жизнь все задуманное… И тут выясняется, что никакой вы не Арамис, а д'Артаньян. Неужели они прогнали бы вас и отдали все причитающиеся вам блага настоящему Арамису только потому, что именно за него себя выдавали вы? Действовал-то человек, а не имя! Я думаю, вас не только не прогнали бы с позором, но, наоборот, приблизили — ведь вы показали бы себя крайне ловким человеком, какие людям вроде герцога Анжуйского и принца Конде необходимы, и чем они бессовестнее, тем лучше. Одним словом, то, что вы приняли на себя чужое имя, нисколько вам не помешало бы на пути к преуспеянию. И вы не могли об этом не думать…

— Я думал, монсеньёр, — честно признался д'Артаньян. — Примерно то же самое приходило мне в голову.

— Но вы пришли ко мне… Почему? До сих пор ничто в вашем поведении не показывает, что вы ждете от меня золота, почестей, иной награды. Отчего же? Простите за назойливость, но в таких делах необходима полная ясность…

— Так просто и не объяснишь, монсеньёр, надо подумать… — сказал д'Артаньян, ожесточенно скребя в затылке в надежде, что это старое и испытанное средство поможет побыстрее постичь истину. — Понимаете ли… То, что они задумали, — неправильно. Так не полагается. Это против законов божеских и человеческих. Простите, что я подхожу с нашими провинциальными мерками, но это все равно, как если бы я или кто-то из моих братьев, устав дожидаться наследства, заточил отца в подвале… И потом… Знаете, я до того, как выбрался из захолустья, плохо представлял себе, что такое государство. Мне казалось, что жизнь в нем налаживается сама собой, что страна живет, будто ручей течет — по проторенному руслу… Ну вот, а потом я немного присмотрелся. Оказалось, государством необходимо управлять, словно нашей рейтарской ротой. И очень много тут зависит от того, какой командир. У плохого не будет порядка, шеренги не научатся держать строй, каптенармус пропьет доверенное ему имущество, солдаты разболтаются… А у хорошего командира — о, у него наоборот. Так вот, сдается мне, вы — хороший командир. У Франции не было денег — вы наполнили казну. У Франции не было флота — вы его создали. В провинциях власть сеньоров была выше любого закона — уж я-то знаю, кое-кто из наших родственников и знакомых оттого и пострадал, что они были правы, но бедны, а сеньоры тех земель — неправы, но сильны… Вы назначили в провинции интендантов и губернаторов, которые приструнили самодуров… И, наконец, вы — сущий гасконец, монсеньёр! Вас ненавидит столько влиятельных и могущественных особ, против вас плетут столько козней и заговоров — а вы невозмутимо возвышаетесь, как утес, о который разбиваются волны! Это совершенно по-гасконски! Пусть даже весь мир идет войной — плечо вперед, навстречу пулям!

— Иными словами, я — образец добродетели? — с тонкой усмешкой закончил за него Ришелье.

— Ну что вы, монсеньёр! — с тем же простодушием воскликнул д'Артаньян. — Есть кое-что, чего я не могу понять и принять, хоть в Бастилию сажайте… Ну как это можно, простите на дерзком слове, запрещать дуэли? Дворянин и дуэль — это… это… это нечто изначальное, как небо над головой! Черт побери, если так пойдет и дальше, то… Мне поневоле приходят в голову вовсе уж идиотские, ни с чем не сообразные вещи… Если так и дальше пойдет, чего доброго, дворяне когда-нибудь будут ходить без шпаг, а если их обидят, они побегут к судейским с жалобой… Видите, какая чушь лезет в голову! Нет, с дуэлями вы определенно дали маху…

Он спохватился и умолк, страшась собственной дерзости. Однако кардинал задумчиво смотрел на него без видимых признаков гнева.

— Любезный д'Артаньян, — сказал он мягко. — Известно ли вам, например, сколько дворян погибло от дуэлей в царствование Генриха Четвертого?

— Ну, человек двести… Или целых триста…

— Четыре тысячи.

— Черт побери меня… о, простите, монсеньёр! А тут нет никакой ошибки?

— Нет. Разве что число преуменьшено. Оно впечатляет?

— Да конечно, ясное дело… — протянул д'Артаньян растерянно. — И все же дуэль есть дуэль, испокон веку так заведено…

Он чуть-чуть не ляпнул: «Но вы-то, монсеньёр, вы-то ничего не имеете против, когда ваши мушкетеры задают трепку королевским!» — но вовремя опомнился. У всякой непринужденной беседы есть свои границы, в особенности если ваш собеседник — лицо, обладающее большей властью, чем сам король…

— Итак… — задумчиво сказал Ришелье. — Вы сделали выбор меж мною и теми господами…

— Так уж получилось, монсеньёр. Случайно… а может, и не случайно. Вы знаете, меня по-доброму принимали в доме капитана де Кавуа — а граф Рошфор выручил из нешуточной передряги, когда неисчислимые толпы неотесанного мужичья набросились на меня с лопатами и вилами… Я вдруг понял: все те, кого я уважаю, кому обязан, находятся по одну сторону, а эти господа — по другую… Вот так я и оказался на кардинальской службе…