Александр Бушков – Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж (страница 38)
— Боже мой, Шарль, бегите! — простонала Луиза. — Вы погубите и меня, и себя!
— Легко сказать… — пробормотал д'Артаньян, беспомощно озираясь.
Из одежды на нем имелась лишь ночная рубашка — все остальное вкупе со шпагой лежало в прихожей, по ту сторону сокрушаемой ломом двери…
Ситуация выглядела скверно, и гасконец действовал согласно заведенному неведомо кем порядку. Невозможно установить, кто и когда ввел этот неписаный обычай, но так уж повелось исстари: застигнутый в подобных обстоятельствах любовник, будь он хоть олицетворением храбрости и героизма, обязан был, не вступая в битву, ретироваться как можно быстрее, если имел к тому хоть малейшую возможность. Д'Артаньян, наскоро обмыслив происходящее, решил, что не стоит становиться исключением из общего правила.
Он метнулся в соседствовавший со спальней кабинет, распахнул окно настежь и, поручив себя богу, выбросился во мрак, на соседний двор.
Падение его оказалось смягчено чем-то довольно мягким, подвижным и несомненно живым, судя по взрыву ругательств. В одно мгновение д'Артаньян оценил ситуацию. Он свалился во двор, где сидели при лунном свете человек двадцать подмастерьев владельца соседнего заведения, торговца жареным мясом. Всех их д'Артаньян отлично знал, и они его тоже, поскольку гасконец был завсегдатаем этой лавки, где жареное мясо было лучше, чем у других. Кто-то тут же воскликнул, удержав другого, собравшегося было попотчевать пришельца дубинкой:
— Погоди, это ведь господин д'Артаньян!
— Он самый, — торопливо ответил гасконец, стоя среди них в ночной рубашке. — Решили полюбоваться луной?
На самом деле он прекрасно понимал, в чем тут дело — лихие подмастерья наворовали у хозяина изрядное количество жареного мяса (лежавшего тут же, на чистой холстинке) и решили устроить себе не значившийся в церковных календарях ночной праздник. Однако, как воспитанный человек, д'Артаньян притворился, что не заметил очевидного — еще и оттого, что рассчитывал на ответную любезность.
— Ну да, луна нынче примечательная, — не моргнув глазом, ответил его собеседник. — А вы какими судьбами, господин гвардеец?
— Не помню, говорил я вам или нет, что я — лунатик? — столь же хладнокровно ответил д'Артаньян. — Собрался было по нашему обычаю прогуляться по крыше, да вот незадача, проснулся не вовремя — и кубарем полетел вниз. Мы, лунатики, только во сне ловкие, а стоит нам проснуться…
Высоко над их головами раздавались отчетливые вопли г-на Бриквиля, страшно раздосадованного внезапным исчезновением д'Артаньяна и призывавшего на его голову все кары небесные и земные. Д'Артаньян нисколечко не боялся, что подмастерья его выдадут: как-никак он был завидным клиентом, завсегдатаем их заведения, а г-н Бриквиль, в противоположность ему, ни разу не переступал порога сего торгового дома, да вдобавок пребывал с хозяином во враждебных отношениях — как и со всеми прочими соседями, впрочем. Бриквиля в округе терпеть не могли — а д'Артаньян, наоборот, пользовался нешуточной любовью всех окрестных торговцев, поскольку оставлял в их лавках изрядную долю выигранных денежек…
— Куда он девался? — орал Бриквиль на все предместье. — Принесите огня и осмотрите комнаты, болваны! Он мог спрятаться куда-нибудь в закуток! Под кроватью посмотрите, в шкафу! Молодчик куда-то определенно забился, как крыса в нору!
— Что-то не похоже, хозяин… — ответил неуверенный голос слуги Пьера. — Нигде его не видать…
— Олухи! Недотепы! — надрывался Бриквиль. — Говорю вам, принесите огня! Он где-то прячется!
Должно быть, они вгорячах не обратили внимание на распахнутое настежь окно кабинета или решили, что оно расположено слишком высоко. Д'Артаньян внутренне кипел от очередного оскорбления — гасконцы никогда не прячутся от врага, в крайнем случае они спасаются бегством, но случай для того, чтобы объяснять разъяренному Бриквилю такие тонкости, был явно неподходящий…
Подмастерья, прекрасно слышавшие вопли наверху, и ухом не повели. Только один из них сказал деликатно:
— Кажется, сударь, вам следует побыстрее отсюда убраться…
— Хорошо тебе говорить! — удрученно воскликнул д'Артаньян, озирая свои босые ноги. — В таком виде?!
Быстренько посовещавшись, подмастерья отправили одного из них в дом с наказом поторопиться. Гонец через пару минут вернулся бегом с парой разношенных башмаков, старой шляпой и дырявым плащом:
— Чем богаты, сударь…
Однако в положении д'Артаньяна и это скудное убранство было сущим кладом. Он торопливо накинул плащ, нахлобучил шляпу, натянул башмаки и торопливо сказал:
— Окажите еще одну услугу, друзья мои… Кто из вас знает моего слугу Планше?
— Да все мы тут его знаем.
— Отлично. Разбудите его, бога ради, и расскажите потактичнее, в каком положении я очутился. Пусть принесет мою одежду, шпагу и кошелек с деньгами. Я его буду ждать в саду у отеля Люин…
— Ладно уж, так и быть… Поспешайте, сударь!
— Черт меня раздери со всеми потрохами, молодчик, точно, выпрыгнул в окно! — послышался над головой рык рогоносца. — Во двор, растяпы, живее! Перехватим его там, пока не успел удрать! Ах, как будет славно, если он там валяется с переломанными ногами! То-то повеселимся, прах его побери!
— Не дождешься, рогач… — пробормотал под нос д'Артаньян.
Не медля более, выскочил за ворота и, поплотнее запахнувшись в плащ, припустил в сторону отеля Люин. Разношенные башмаки были ему велики и немилосердно шлепали, а чересчур маленькая шляпа, наоборот, угрожала ежеминутно свалиться с макушки, но гасконец мчался, не удручаясь такими тонкостями, по залитой лунным светом безлюдной улице.
Отбежав на достаточное расстояние, он остановился, перевел дух и уже не спеша направился к садам. Опасаться, в общем, было нечего — ночных полицейских дозоров в те времена еще не завели, а грабители вряд ли заинтересовались бы столь убого экипированным запоздалым прохожим.
Прислонившись к дереву, д'Артаньян уже спокойно обдумал произошедшее и пришел к выводу, что поступил единственно возможным образом. Пожалуй, даже будь при нем шпага, не следовало устраивать драку — окажись он захвачен в плен превосходящими силами неприятеля, стал бы живой уликой против Луизы, которую в этом случае сообразно с законами эпохи муж-рогоносец мог и насильно упечь в монастырь. Теперь же г-н Бриквиль мог беситься, сколько душеньке угодно — одни его показания, не подкрепленные доказательствами в виде застигнутого in flagrant[11] прелюбодея, немного стоили. А к Луизе д'Артаньян успел по-своему привязаться, несмотря на все ее поползновения во что бы то ни стало стать законной супругой гасконца.
Вскоре на дороге показался человек, нагруженный охапкой одежды. Под мышкой у него торчала шпага. Это мог оказаться либо грабитель, возвращавшийся с удачной вылазки, либо верный Планше. Вскоре д'Артаньян с радостью убедился, что верно как раз второе.
— Планше! — осторожно позвал он, выходя на открытое место.
— Ах, это вы, сударь! — воскликнул верный малый, устремляясь к нему. И добавил с упреком: — Предупреждал же я вашу милость, чтобы были осторожнее… Слуги давненько за вами шпионили…
— Ну кто мог подумать? — удрученно понурился д'Артаньян. — Он же сидел в Шатле… Откуда он взялся?
— Вот этого не знаю, сударь. Знаю только, что они там переворачивают дом вверх дном, все еще надеются отыскать вашу милость… но подмастерья вас не выдали. Они, знаете ли, славные ребята…
— Знаю, — сказал д'Артаньян. — Когда все уляжется, обязательно передам им пару пистолей, чтобы выпили за мое здоровье… Ну, что ты стоишь? Помоги одеться!
Вскоре д'Артаньян обрел прежнюю уверенность в себе — он был одет и обут в свое обычное платье, на голове красовалась его собственная шляпа с белым гвардейским пером, шпага была на поясе, а туго набитый в результате последнего выигрыша кошелек — в кармане.
— Куда же мы теперь, сударь? — грустно вопросил Планше. — Домой нам возвращаться как-то не с руки, по крайней мере сегодня, уж это точно…
Д'Артаньян раздумывал недолго и решение принял твердое.
— Я отправляюсь к квартальному комиссару, Планше, — сказал он решительно. — Ну, а ты можешь меня сопровождать — не оставаться же тебе на улице в такой час?
— К комиссару?
— Вот именно, друг Планше, — сказал д'Артаньян. — Конечно, поздновато для визита к обычному человеку, но комиссар в силу занимаемой должности, думается мне, привык, что его беспокоят посреди ночи…
— Что вы намерены делать, сударь?
Д'Артаньян, нехорошо прищурившись, признался:
— Понимаешь ли, Планше, если человек использует против меня самые подлые приемы, я, в свою очередь, не чувствую себя связанным правилами благородного боя. Благо и в Писании, насколько я помню, сказано что-то вроде: если тебе выбили зуб, вырви мерзавцу око…
— Там вроде бы не совсем так сказано… — осторожно поправил Планше, поспешая вслед за своим господином.
— А какая разница, Планше? — решительно усмехнулся д'Артаньян. — Дело, по-моему, в незатейливом принципе: если с тобой поступают подло, ответь столь же неблагородно. Уж против
— Никоим образом, сударь!
Глава двадцатая
Квартальный комиссар у себя дома
Д'Артаньяну не так уж долго пришлось дожидаться комиссара в комнате для приема посетителей — должно быть, к столь поздним визитам здесь и в самом деле привыкли. Однако комиссар выглядел сумрачным и неприветливым, как всякий, вырванный из постели посреди ночи. Его нерасчесанные усы грозно топорщились, зевота раздирала рот помимо воли, а выражение лица было таким, словно он твердо намеревался отвести душу, забив кого-нибудь в кандалы, раз уж все равно пришлось вставать… Пожалуй, намерениям гасконца это только благоприятствовало.