Александр Бушков – Белая гвардия (страница 11)
— Хреново, — сказал Мазур.
— А как бы ни было, умничать не наше дело, — сказал Лаврик. — Наше дело, как нетрудно догадаться, — старательно выполнять последний по времени приказ. Так что ступай очаровывать Принцессу, а я буду окаянствовать по своей линии. — Он протянул невесело: — Единственное, что в столь поганой ситуации можно сделать, — это из кожи вон вылезти и за оставшееся время всерьез заагентурить, сколько удастся, стоящего народа…
— Я, конечно, супермен, чего уж там, — сказал Мазур. — Но сразу тебе скажу: не верю я, что мне удастся заагентурить Принцессу. На марксизм ей наплевать, покупать ее никаких денег не хватит, и если даже ты ухитришься нас с ней щелкнуть в постели…
— Товарищ капитан второго ранга! — возопил Лаврик с видом оскорбленной невинности. — Это кем же вы меня считаете? — он ухмыльнулся и добавил насквозь деловым тоном: — Не комплексуй. Никто тебя с ней щелкать не будет. По причинам сугубо практическим: это не компромат. Папа страшный консерватор, но до определенных пределов. Если он увидит снимки, на которых она кувыркается в постели с мужиком, головы не полетят. Здесь
— Есть трудиться, — уныло сказал Мазур, вставая.
Оказавшись на улице, он понял, что идти ему, собственно, некуда и заняться нечем. Охрана резиденции его ни в коей степени не касалась. Папу они сопровождали на выездах в город и на приемах. Проверять своих орлов не было смысла: они, конечно же, тут и к бабке не ходи, сейчас, подобно им с Лавриком, отдают должное любимому напитку колонизаторов — но, разумеется, с должной умеренностью. Если он и зайдет, все улики волшебным образом улетучатся за миг до его появления — он сам это искусство освоил, будучи рядовым членом группы. Ехать в город за той самой вещичкой, которую он, как оказалось, может теперь себе позволить, пожалуй что, поздновато. Вообще, паршиво что-то на душе после услышанного от Лаврика — тем более что Лаврик, никаких сомнений, никогда в таких случаях не врет. Значит, все происходящее — не более чем спектакль. Нет ни малейшей его вины, что дело обернулось именно так, но все равно, неприятно…
— Скучаете, Сирил?
Мазур остановился, поднял голову. Перед ним стоял Леон Турдье, командир Папиных белых наемников, на погонах у него, как и у Мазура, красовались знаки различия здешнего полковника: скрещенные мечи, семиконечная звездочка и летящий орел. На голову повыше Мазура, худой, жилистый, с дубленой физиономией человека, долгие годы пробывшего под африканским солнцем.
— Да, в общем… — сказал Мазур, чуточку насторожившись.
За прошедший месяц этот субъект ни разу не делал попыток к сближению — а сейчас стоял с таким видом, словно настроился на долгую беседу.
— Я тоже, знаете ли. Совершенно нечем заняться. Поездок пока не предвидится, а на сегодняшнем приеме нам делать нечего, — он усмехнулся. — Публику вроде нас эти черномазые используют исключительно как сторожевых собак. Вот вас туда потащат — вы, как-никак, представляете государство…
— Комплексуете? — нейтральным тоном спросил Мазур.
— Ни капли. Что мне в этих приемах? Таращиться на задницы великосветских блядей и болтать со здешними жирными казнокрадами? Я человек простой и незатейливый, Сирил. Главное, чтобы мой счет исправно пополнялся… хотя нет, самое главное — ухитриться дожить до того времени, когда можно будет уйти на покой. У вас, наверное, какие-то иные мысли и побуждения? Вы коммунист, вам положено иметь идеи… Ну да каждому свое. Не подумайте, я к вам, коммунистам, не питаю ни малейшей враждебности. Симпатии, впрочем, тоже. Идеи меня не волнуют. Меня волнует плата за работу. Вы, коммунисты, платите плохо, если вообще платите, а
— А почему бы и нет? — пожал плечами Мазур.
Вдруг да выйдет что-нибудь полезное?
— Ничего не имеете против, если пойдем ко мне?
— Ради бога, — сказал Мазур.
— У меня наверняка спокойнее. Не знаю, как вы там поступили с вашими микрофонами, а я свои давным-давно извел, как клопов, и регулярно давлю новые. Мтанга — умнейшая сволочь, но вот техникой пользуется допотопной, человек понимающий ее находит в два счета. В общем, оно и понятно, современная техника тут и ни к чему…
— Микрофоны? — поднял бровь Мазур.
— Да ладно, не стройте школьницу в борделе, — усмехнулся Леон. — Вы ведь наверняка малость посложнее обычного пехотинца, должны понимать, что гостеприимные хозяева натолкали и вам микрофонов…
Мазур широко улыбнулся:
— А вы что, намерены подкатить ко мне с чем-то таким, чего посторонние уши слышать не должны?
Бельгиец расхохотался, кажется, искренне:
— А вы шутник, Сирил! Скорее уж я должен вас в чем-то таком подозревать. Вы ведь — Кей-Джи-Би?
— Боюсь вас разочаровать, но я — армия, — сказал Мазур. — Точнее, флот.
— Ну, все равно, вы же красный. Вы должны всех вербовать… А вы даже и не пытаетесь.
— А что, есть такое желание? — усмехнулся Мазур.
— Да черт его знает, так сразу и не скажешь. Вообще-то вы мало интересуетесь нашей братией, предпочитаете идейных. А это неправильно. Идейный сплошь и рядом — хреновый солдат. А вот человек, который точно знает, что воюет не за красивые идеи, а за хорошие деньги, полезет в самое пекло… Вот сюда. Слуг я отправил, терпеть не могу, когда они болтаются по дому, а шлюшка придет только вечером. Садитесь.
Небрежно швырнув фуражку на кресло, он достал из холодильника несколько бутылок, брякнул на стол:
— Лед нужен, или обойдетесь?
— Обойдусь, — сказал Мазур.
— И правильно. Что мне в вас, русских, нравится, так это то, что вы не паскудите спиртное льдом и прочими тониками, я сам терпеть не могу… Вот джин, вот коньяк. Может, хотите перно? Любимый сорт Конго-Мюллера.
— Нет, спасибо, — сказал Мазур, нацеливаясь на коньяк (у Папы в несказанном изобилии имелись отличные французские коньяки). — Пробовал я как-то перно — не понравилось. Вы что, знали Конго-Мюллера?
— Хо! — воскликнул Леон, наливая себе до краев пресловутого перно, больше всего похожего, по убеждению Мазура, на разведенный водой зубной порошок. — Я ведь начинал в Конго в пятьдесят девятом. Я их всех знал и видел — Лумумбу, Калонжи, Чомбе, Мобуту, Касавубу, и уж конечно, Конго-Мюллера. Для вас-то все это наверняка вроде древней истории, а я однажды держал на мушке Че Гевару, он шел метрах в сорока…
— И не стреляли? — усмехнулся Мазур.
— Мне бы за него не заплатили, — серьезно сказал Леон. — Не было такого уговора. Мы ждали совершенно других людей, и незадолго до них прошел Че с какими-то черномазыми…
— Мемуары писать не думали?
— Я же не идиот, — сказал Леон хмуро. — И не самоубийца. Слышали когда-нибудь, чтобы парни моего ремесла писали мемуары? То-то и оно. Уж на что Конго-Мюллер любил давать интервью и красоваться перед телекамерами, но и он мемуаров не писал. Это только кажется, что все прошло и умерло. Есть масса
— Ну, не разведчик, — сказал Мазур. — А вы что, все же испытываете тягу к писанию мемуаров?
— Да как вам сказать… В мои годы уже всерьез подумываешь об обеспеченном отдыхе. Тяжеловато становится бегать с автоматом по здешней жаре.
«Сдам я тебя Лаврику, историческая личность, — подумал Мазур. — Вот он-то, если сочтет нужным, грамотно тебя выпотрошит, тем более что ты прямо намекаешь, что не прочь продаться. Хотя кто там знает… Может, микрофоны Мтанги ты и изничтожил, зато подсунул свои. Субъекты вроде тебя сплошь и рядом на пару-тройку разведок трудятся…»
Леон, вновь набуровив себе до краев белесовато-мутной жидкости, спросил:
— Вы что, в самом деле собрались строить здесь коммунизм? Или вам на такие вопросы отвечать не полагается?
Мазур усмехнулся:
— Могу вас заверить: лично я никогда и нигде не строил коммунизм, да и вряд ли когда-нибудь буду этим заниматься. Стою с автоматом, где поставили…
— Я вовсе не о вас лично. Вообще о русских. Собираетесь строить тут коммунизм?
Мазур дружелюбно осклабился:
— Леон, это тоже вообще-то вопрос разведчика…
— Глупости, я и так знаю. Если появляются русские, они начинают строить социализм. Американцы, соответственно, капитализм, но чтобы непременно с парламентом, голосованием, демократией на свой манер и прочими идиотствами…
— А вот интересно… — сказал Мазур, улыбаясь простецки и открыто. — Если бы мы вам положили хорошее жалованье, Леон, согласились бы вы вместе нами строить социализм?
— Строить я ничего не умею, — сказал Леон. — Вот если бы вы положили мне хорошее жалованье и точно объяснили, кого нужно перестрелять, чтобы не мешали вам строить социализм, — это другое дело. Я бы взялся. Работа привычная. Не все ли равно, каких черномазых отстреливать. Это Конго-Мюллер был идейным — вермахт, Третий Рейх, Дойчланд юбер аллее и все такое… Наше поколение идеями не мается. Лишь бы платили. Только вы же не станете, вы идейные… Американцы тоже, они, конечно, в отличие от вас частенько нанимают ребят вроде нас, но только когда проваливаются их идеи. Когда все эти белозубые парнишки из Корпуса мира сообразят наконец, что местные не хотят слушать их проповеди о демократии. А красивыми брошюрками с байками про американские свободы подтирают задницы, — он опрокинул свой стакан, хохотнул. — Забавно! Вы с американцами режетесь чуть ли не по всей Африке, где-то выигрываете вы, где-то они, но по большому-то счету ни вы, ни они никогда не выиграете.