Александр Бурьяк – Владимир Высоцкий как гений песенного ширпотреба, сгоревший в творчестве ради излишеств (страница 11)

Запись в дневнике Валерия Золотухина от 11 июля 1980 г.:

«Смерть Олега Николаевича…[актёра Таганского театра Колокольникова] В театре плохо. Театр — могила. А там Высоцкий мечется в горячке, 24 часа в сутки орет диким голосом, за квартал слыхать. Так страшно, говорят очевидцы, не было еще у него. Врачи отказываются брать, а если брать — в психиатрическую; переругались между собой…» (цит. по В. Перевозчикову, «Правда смертного часа»)

Под конец от Высоцкого отвернулись почти все. Вспоминает сын Аркадий:

«Все это было ужасно… Ужасно. И настолько отец был тяжелый, что я стал звонить всем, чтобы хоть кто-то пришел!

И я могу вам сказать, что я звонил практически всем. Всем, чьи фамилии я знал. Взял телефонную книжку и звонил. Не помню, что сказали Смехов и Золотухин, но приехать они отказались.

Нина Максимовна сказала:

— Почему ты там находишься?! Тебе надо оттуда уйти!

Семен Владимирович крепко ругнулся. И тоже нашел, что мне нечего там делать:

— Уезжай оттуда!

(…)

И было видно, что все от него чрезвычайно устали…»

Оксана Афанасьева о последних днях:

«Попытки самоубийства… Не то чтобы Володя этим давил — последнее время это было элементарным издевательством над ближними. Все уже так устали, что я понимаю людей, которые побудут с ним немного, а потом едут домой и говорят себе: — Господи! Да пропади оно все пропадом!»

(Цит. по В. Перевозчикову, «Правда смертного часа».)

Высоцкий и соседи. Валерий Перевозчиков («Правда смертного часа»):

«Профессор Мазо, сосед Высоцкого, жил этажом ниже… В последнее время, вероятно, были напряженные отношения — у Высоцкого часто бывало очень шумно.»

Мазо не страдал мазохизмом. Я тоже. Шумных соседей я НЕНАВИЖУ, кем бы они ни были и чем бы ни оправдывались. Будут падать — подтолкну и добью.

Слова «еврей» и «еврейский» в стихах Высоцкого за 20 лет:

Но друг и учитель — алкаш в бакалее — Сказал, что семиты — простые евреи. И фюрер кричал от «завода» бледнея, Стуча по своим телесам, Что если бы не было этих евреев, То он бы их выдумал сам. .......................... Но вот запускают ракеты Евреи из нашей страны. А гетто? Вы помните гетто Во время и после войны? Гуревич говорит: «Непонятно, кто хитрей? Как же он — антисемит, Если друг его — еврей? Всех, кому уже жить не светило, Превращал он в нормальных людей. Но огромное это светило, К сожалению было еврей. Мишку Шифмана не трожь, С Мишкой — прочь сомнения: У него евреи сплошь В каждом поколении. ................... Он кричал: «Ошибка тут, — Это я — еврей!..» А ему: «Не шибко тут! Выйди, вон, из дверей!» Наш киль скользит по Дону ли, по Шпрее, По Темзе ли, по Сене режет киль? Куда, куда вы, милые евреи, Неужто к Иордану в Израиль? У нас границ полно навесть:    Беги — не тронем, Тут, может быть, евреи есть?    Кого схороним? Ну а так как я бичую, Беспартийный, нееврей, — Я на лестницах ночую, Где тепло от батарей. А там — Сибирь — лафа для брадобреев: Скопление народов и нестриженых бичей, — Где место есть для зеков, для евреев И недоистребленных басмачей. Ах, времена — и эти, как их? — нравы! На древнем римском это — «темпера о морес»… Брильянты вынуты из их оправы,