Александр Буртынский – Мои знакомые (страница 49)

— Пока до дому доберешься, вовсе отощаешь… — вдруг шмыгнул носом, прищурясь. — А то оставайся, поживи. С наскоку чего напишешь. Поселим тебя в общежитие, койка найдется.

— Тем более что дома у меня нет.

— Это как?

— Так. Долго кочевал по стране, корреспондентствовал. Вернулся — дом снесли. Вот, разбирают сейчас мое дело.

— А где ж ночуешь?

— У друзей.

— У женатых? Хлопотное дело… Тем более оставайся. Тут воздуху много. Верно говорю.

Я жевал хлеб, глотал его вместе с подступившим к горлу комком и думал: уйду ли, останусь — никуда мне не деться от Витьки Смирнова, Михаила Харина, Кузьмича. Искал героев, а нашел простых мужественных людей, и это, наверное, одно и то же.

КРАСОТА

— Возьми журналиста к себе на снаряд, — сказал начальник участка машинисту Харину. — Пускай жизнь изучает, может, ро́ман про вас напишет…

Разговор происходил возле прорабской, на берегу Оки, где намывалась дамба — дорога для гиганта-моста. Белорукий, в чистеньком костюмчике, я чувствовал себя неважно среди загорелых шумливых земснарядчиков в линялых кепках и жестких робах. Под взглядом Харина невольно опустил глаза.

— Со снарядом-то знаком? — окая по-вятски, спросил Харин.

— Да нет… Понимаете, интересуюсь гидромеханизаторами. Мог бы, конечно, и так понаблюдать, да неловко бездельником. Вот и напросился, так сказать, по собственному желанию. Знание пригодится, верно?

Кажется, я слегка покраснел, оттого что так некстати разоткровенничался — ведь мы почти не знакомы. Харин в ответ пожал плечом, сказал неопределенно:

— Ага…

Что означало это «ага»: то ли согласие, то ли сомнение? А может быть, Миша Харин предвидел, как будет вести себя новичок, когда попадет в этот плавучий вагон, называемый земснарядом, и его обступит незнакомое царство техники.

И вот я на снаряде… Машинист из рубки подал команду. Над ухом внезапно взвыл мотор, загрохотало спрятанное в чугунную «улиту» колесо, погнав по трубам речную пульпу, ноги мои сами собой понесли меня к выходу. Вокруг все тряслось, угрожающе дребезжала стальная палуба, и на стенке электроотсека стала покачиваться жестянка с изображением черепа и костей. Казалось, вот-вот вся эта махина взорвется, и полетишь в тартарары.

Страх возник мгновенно, сковал движения.

— Женька-а! — кричал из рубки Харин своему помощнику. — Где ключ семь на девять? Дай плоскогубцы!

Женька, кудлатый, как цыган, готовно скалил белые зубы. Он запросто ориентировался в этом грохочущем аду. Но ведь ему тяжело одному. И я тоже решил помогать. Правда, к рубильнику, над которым висела жестянка с черепом, я не подходил, но зато старался по мелочам: обходя опасные места, таскал ключи, ветошь. Миша брал все это не глядя, лишь коротко ронял свое неизменное: «Ага!»

Иногда земснаряд вместе с песком заглатывал крупный булыжник, машину встряхивало, раздавался скрежет, от которого замирало сердце. Но Харин спокойно бросал через плечо:

— Жень! Камень во всасе. — Нажатием кнопки поднимал из воды трубу — всас, с ее ощеренной морды стекала вода и глина. Женька, весело ругаясь, выковыривал ломом камень.

На берегу возникала трепещущая на ветру фигурка в белом — дежурная по дамбе Шурочка.

— Эй, копуша! — кричала Шурочка. — Давай темпы, а то усну.

Губы мои растягивались в усмешке, но, взглянув на Харина, я тут же сникал.

Машинист рассеянно смотрел перед собой, на реку. В его светлых глазах плыли облачные тени.

«Прямо идол какой-то, — думалось мне, — словом не перемолвится».

Позже я понял, что это просто-напросто отрешенность от всего, кроме работы. И еще деликатность: Харин, видимо, понимал, что творится со мной — неумехой, но великодушно молчал. Он знал цену себе и людям.

У него-то цена была. Неразменная! Я вскоре в этом убедился. Харин знал снаряд, как свою ладонь. И все умел. И деталь заварить, и мотор собрать, точно, на слух определить поломку.

Меня он потихоньку стал обучать премудростям управления. Нажмешь кнопку — машина послушно двигается, якоря тянут ее то в одну, то в другую сторону, а задние сваи — «шаги» — вперед. Знай нажимай да следи за шкалами, чтобы давление было в норме. Здорово! Учиться вообще хорошо. Легче, чем самому работать и за все отвечать. За спиной Харина я чувствовал себя, как за каменной стеной.

Да что я. А другие… Миша то и дело ездил на выручку к соседним земснарядчикам. А иногда после смены, когда отдыхал дома, его будил робкий звонок начальника участка.

— Миш, там у Галаги что-то с мотором, подмогнуть бы… А я тебе отгул. Если, конечно, согласен…

— Ага, — откликался Миша и через минуту натягивал на себя промасленную робу.

Жена его, Нина, веснушчатая, тоненькая, что стебелек, прямо из себя выходила.

— Ну что за человек, — говорила она, заталкивая мужу в карман бутерброд. — Они там без рук, что ли? Кто везет, на того и кладут!

Но уж если Харину приходилось туго: заныривал на дно ключ или кончалась дефицитная набивка для сальников, Миша, бывало, лишь кивнет Женьке:

— Сгоняй-ка к Галаге. Займи.

И запасливый Галага, дрожавший над каждой гайкой, доставал из трюма моток набивки, кряхтя, отрезал кусок под угрюмое ворчание Женьки:

— Что ты жадишься, скважина! Больше отмеривай, а то Мише свистну.

Веселый, задиристый Женька буквально молился на своего старшо́го, во всем признавал его верх. И жалел по-своему.

— Дай пожму пульт, отдохни, — просил он Мишу. — Двужильный ты, что ли?

— Конечно, дай нам на пару, — несмело вставлял я, все больше проникаясь симпатией к молчаливому работяге и умельцу Харину. — Вон на других снарядах отдыхают. Час положено, законно же!

В самом деле, в ночной тишине лишь один наш снаряд не умолкал ни на минуту, брызгаясь светом фар. Сроки поджимали, в пятилетке участку предстояло намыть еще не одну предмостную дамбу-дорогу. Но на каждом шагу стопорили естественные трудности. Вот и здесь часть дамбы проходила по болотистой приокской пойме. Поэтому и выдвинули лучший, харинский, земснаряд на самый стержень Оки, на донную гальку. Галька шла тяжело. Земснаряд, усами тросов привязанный к раскинутым якорям, дрожал как в лихорадке. С визгом подымались и опускались сваи — шаги. Стрелки амперметра метались в круглых выпученных шкалах. Маневрировать надо было быстро, и Миша не мог никому доверить пульта.

Потный, с обострившимся лицом, он по-прежнему казался мне идолом, но уже добрым, всемогущим и знающим. А мы с Женькой были вроде ангелов-хранителей, причастных к высокому мастерству. Правда, внешне оба скорее походили на чертей — перепачканные, мокрые от бесконечных лазаний по трубам.

Иногда ночная река озарялась плывущим заревом теплоходных огней. В этих огнях, в непривычных наплывах легкой музыки было что-то щемящее, полузабытое. Мелькали в распахе тента фигуры танцующих. В такие минуты я испытывал смешанное чувство отчуждения и гордости. Залитые светом, сжимая в зубах папиросы, мы с Женькой замкнуто красовались в окне рубки, словно на виду у всей Вселенной. Лица в мазуте, кепки набекрень: вот, мол, какие мы, рабочие люди.

Женька запускал вслед туристам этакий словесный штопор. Так было и сегодня. Теплоход прошел, в полосе нашего прожектора высветился кусок моста, часть гигантской дуги, той самой, ради которой люди не спали ночами, ковыряя речное дно. Голубовато вспыхивала сварка, словно над рекой рождались и умирали звезды. Монтажники в масках, похожие на марсиан, копошились возле крана, подававшего бетонные кубы.

От моста закричали:

— Эй, гиды, есть курить?

— Обедняли? — огрызнулся Женька. — Догоняй теплоход, а то там буфет закроется!

Обычно Женька не очень-то был щедр на курево. И то сказать: у самих ночь длинная. Но сегодня, все еще глядя в синюю темь, проглотившую последние огоньки теплохода, машинально вытащил пачку и, когда у борта захлюпали весла мостовиков, не глядя, кинул ее — точно на бак.

— Если подмокли, сваркой подсуши!

«Что это с ним?» — подумал я.

…Уже перед самым рассветом серебряную от прожекторов дорожку воды пересекла лодчонка от берега. В ней маячила фигура в косынке. Шурочка! Мы как раз устроили маленький перекус — хлеб, молоко. Труба была приподнята, вода промывала дюккер.

Миша первым увидел лодку, встревожился: что там на дамбе? Не размыло ли?

Лодка замерла невдалеке, держась против течения. С весел стекали блестки воды… Нет, кажется, все в порядке, иначе Шурочка поспешила бы.

— Эй, чего там?

— Чо надо?! — это вставил Женька. Весь он стал какой-то нахохлившийся, губа прикушена. Мы все трое стояли на палубе, опершись на перила.

— Тебя спрашивают: чего надо? — повторил Женька, голос прозвучал сипло, с нарочитой небрежностью.

— Если не надо, уйду…

Мы с Мишей переглянулись и посмотрели на Женьку.

— А я тебя не держу… — уже менее уверенно обронил Женька. И сплюнул за борт.

Плеснуло весло, нос лодки слегка уже отвернулся, и я заметил, как Женькины пальцы впились в перила, даже косточки побелели. Лодка помедлила. В свете прожектора глаза девчонки блестели бирюзой. Женька опустил голову.

— Тебе повестка, — донеслось с лодки. — Еще с вечера мать передала. Да там на дамбе делов, чихнуть некогда… В военкомат!

— А я знал, — усмехнулся Женька, — мне еще в субботу в военкомате пообещали.

— Ступай, — сказал Михаил, — без тебя тут справимся… Ну, кому говорят?