Александр Буртынский – Марш на рассвете (страница 8)
Музыка заполнила все существо Виктора. Он вдруг ощутил в себе столько силы, такую нежность, что хотелось поделиться ею с людьми, всех, всех сделать счастливыми. Он позабыл про Неженцева, будто его и не было. Это он, Виктор, склонясь над роялем, играл для нее, для Ижины. Только еще лучше, вот тут громче, а здесь совсем тихо, чуть слышно… Ижина кончила петь, а рояль все звенел.
Что мог он, Виктор, предложить этой девушке?.. Ни кола ни двора, хоть сам, оставайся в порядке культурного обмена. И выходит, не судьба им быть вместе. Все идет как надо, и никто не виноват…
— Не пройтись ли нам? Вы покажете сад.
Это говорил Неженцев. Виктор поднялся, собираясь уйти.
— Хорошо. Я покажу… вам обоим. Только одэгну туфли. Една минута.
Присела в поклоне и прыгнула с крылечка. С порога беседки Виктор смотрел на мелькавшее среди зелени белое платьице. Ноги точно приковало к дощатому полу, он не знал, сколько прошло времени. Обернулся. Неженцев встал со стульчика, зевнул, потянувшись, сорвал свисавший с потолка листок плюща.
— Понравилась? — не зная зачем, спросил Виктор.
— Ничего, смазливая. А что? Не собираешься ли ты бросить в меня несуществующую перчатку? Не стоит трудиться. — Неженцев сунул руку за борт кителя, усмехнулся. Тонкая коричневая бровь его затрепетала в изломе. У Виктора застучало в висках, язык деревянно повернулся во рту.
— А… как же, как же бдительность…
— О, не исключается. Легкое увлечение. — Неженцев даже подмигнул неловко и как бы с издевочкой. — Дорожная встреча. Да что с тобой? — И, попятившись, деланно расхохотался. — Никак ты серьезно, чудак-рыбак. Ну, ладно, во всяком случае, мужчина должен быть рыцарем, загадкой, а вздыхать, открыто вешаться на шею… Пойми! Плюс на минус дает минус. Простая математика.
Рука Виктора, сжимавшая ремень, сорвалась, и Вадим, переломившись надвое, плюхнулся на скамью. Потом вскочил и опять опустился: почему-то не сопротивляясь, ошалело глядя куда-то мимо Виктора.
— Ты с ума сошел… Это… оскорбление мундира.
— А то, что за мундиром, не в счет?
Оглянувшись, Виктор увидел у входа застывшую в испуге Ижину.
Неженцев, тяжело дыша, быстро оправил гимнастерку.
— Стыдитесь! И скажите спасибо, что я не дерусь в присутствии женщин.
Виктор, как пьяный, сошел с крыльца. На миг задержался возле Ижины, тупо уставясь в нее мутными от слез глазами.
— Простите. Он не дерется из-за женщин. Он рыцарь и готов к математическим действиям. Пожалуйста! Я вам не помешаю. Ха-ха!
— То мерзко, мерзко! — вскрикнула Ижина и прижала к глазам кулачки, нежные и в голубых прожилках.
Минул день, другой. Солдаты отсыпались в палатках под дымящимся от воды брезентом. Небо точно вылиняло, затянулось марлей облаков. Неженцев пропадал в саду, майор — тоже. Виктор не находил себе места, бесцельно бродил по поляне. Потом залезал в душную кабину ЗИСа, обливаясь потом, листал потрепанного «Тома Сойера», валявшегося в ординарском скарбе Потаповича. В горах перекатывалось орудийное эхо, — видно, из Карпат все еще выкуривали остатки фашистских войск. Солнце жгло сквозь пыльные стекла. Том, спасаясь от бандитов, плутал в лабиринте пещеры вместе с напуганной, притихшей девчонкой. Он представлялся похожим на Неженцева, такой же, верно, и тот был в детстве — красивенький шалун-озорник. А Гек вроде Виктора — грубятина, таких девчонки не любят…
Ижина не шла у него из головы. После случая в беседке они не виделись. И зачем все это было? Противно вспомнить. Вот уж действительно руби деревцо по себе.
В душе поднывало. Хоть бы скорее сняться с места. А что дальше? И чем она так взяла его: глазками, голосом, доверчивостью? Не будь Неженцева, привыкла бы к нему. И все было бы хорошо… Что — хорошо? Всплывали в памяти ее руки, лицо и как она бежала к дверям в халатике… Мучась, он ругал и себя, и ее, и злополучный этот городок, который, как на зло, кто-то подбросил ему на пути.
— Шо, товарищ лейтенант, переживаете? — В приспущенном окне кабины показался медный лоб Потаповича. — Из-за девки, чтом ей неладно… У меседке они Там. Неженцев ей про музыку травит, про якую-то партию Жилеты, шо ей на сцене петь. А вона сидит скушная… вроде не слушает. Да вы не серчайте, я незаметно подглянул.
— Кто тебя просил?
— Да никто. По сомственной инициативе. Вижу, скушная. И вы ж… куда ж Неженцеву. У ем кровь вялая, а у вас огонь, баба это чует. Сходите.
— Воспитания у меня не хватает! Подучусь — тогда. Валяй отсюда…
— А она говорит — хватает.
— Как говорит?
— А так. Я говорю: почему, дескать, нашего лейтенанта не приглашаете, а она: хватило, мол, у него совести всех оскорбить, пусть не идет, это его дело. Просить не будем. Видали? Но это ж я понимаю все наоборот…
С треском задвинул стекло перед носом Потаповича, Вылез из кабины и пошел к колонке. Нажав на стертую в черных оспинах рукоять, подставил голову под струю воды и держал ее долго, пока не заломило в висках. Скошенным глазом увидел выходивших из калитки Неженцева, Ижину с ведром в руке. Померещилось, будто позвал его знакомый голос. Сердце упало. Сунув руки в карманы, громко отфыркиваясь, вразвалочку — быстрей, быстрей — зашагал по шоссе.
Солнце перешло на вторую половину неба. Карпаты пестрели сарпинковым разнотравьем, золотыми плешинами отрогов. По ущельям темнели изумрудные полосы леса.
Весь день проплутал Виктор в горах, то карабкаясь по красноватому сыпучему подзолу, то ложась ничком в терпкую, душистую ромашку. Вдали прерывисто ухало, Земля вздрагивала.
Вернулся к вечеру усталый, точно хмельной.
Лежавший на траве у машины Потапович оперся на локоть, выставив бронзово лоснящееся плечо.
— Именины у вашей крали, товарищ лейтенант. Майор только-только был, отдал я ему нашу флягу со спиртом. Зря. Думал, вы тоже там.
Не ответив ординарцу, Виктор направился к летучке. Оттуда, осторожно нащупывая палкой ступеньки, спускался майор. Досиня выбритый, пахнущий одеколоном. Виктор поддержал майора, помог сойти.
— А, это ты? Спасибо.
— На именины? От меня там поздравление передайте, — хрипло сказал Виктор.
— Да. Понимаешь, славные люди. Долг вежливости… — Майор замялся, переминаясь возле своей клюшки. Брючный карман его топырился от фляги. — А ты, значит, не идешь? И правильно. Кому-то из офицеров надо остаться, — возможно, из штаба…
— Не беспокойтесь, не пойду! А захочу — и пойду, — упрямо всматривался в гладкое лицо майора с остатками щетины на скулах. — Стало быть, мне нельзя? Грубиян? Или что-нибудь похуже она обо мне сказала, а? Ведь сказала. То-то вы меня брать не осмеливаетесь. Не приглашали. Плох.
— Почему же плох, — хмыкнул майор. — Напротив. Это как раз меня и тревожит. У тебя что же это, серьезно? А, ну да. Конечно. Загорелось. Прямо огонь бенгальский. Кажется, у вас чуть до драки не дошло? — Майор покачал головой. — А девушка эта, по-моему, интересовалась тобой. Если я чего-нибудь не напутал.
Виктор постоял, глядя вслед удаляющемуся майору, выкурил одну за другой две сигареты.
По аллее бродили сумерки, в просветах ветвей синело закатное небо. Остановился. За дощатым самодельным столом, уставленным тарелками с хлебом, огурцами, сидели Ижина, Неженцев, спиной к выходу — майор. Дядя Карел, растрепанный, красный, что-то втолковывал Неженцеву, размахивая пустой рюмкой. Увидев Виктора, весь просиял:
— Га! Пропащий. А ну, седай, а ну, як то… штрафну, налить ему штрафну.
Очутившись возле стола, Виктор какой-то, миг колебался, еще не веря себе, поймал приветливый взгляд продолговатых мерцающе-синих глаз, сел рядом с капитаном и залпом опрокинул подсунутую кем-то пузатую чашку со спиртом. Внутри обожгло. Он стал закусывать, не решаясь взглянуть на Ижину.
— А я так скажу: пришла свобода — человек сам себе господаж! — гудел дядя Карел, тыча в Неженцева плескавшейся рюмкой.
Тот, снисходительно улыбаясь, разводил руками, назидательно говорил о каких-то законах и субстанциях. Нос у дяди Карела багровел. Неожиданно сбоку, у плеча, просунулось лицо Потаповича. Он что-то зашептал майору, и тот поспешно вылез из-за стола, исчез вслед за солдатом.
— Но… но позвольте, — сердился Неженцев, утирая платочком обрызганную спиртом щеку. — Свобода — категория относительная. Человек подчиняется законам общества.
— Я без тебя знаю! Гишь ты, млеко под носом, а старика учить?
Ижина умоляюще сложила руки, переводя взгляд с отца на Виктора.
— Попусту вы спорите, дядя Карел, — неожиданно для себя сказал Виктор, легко выдерживая упорный взгляд старого чеха. — Он философствует, а вы говорите то же самое простыми словами. А путь у нас, дядя Карел, один. Жить так, чтобы война не повторилась.
— То правда, правда. — Дядя Карел грузно привалился к столу, заморгал тяжелыми с нависшей складкой веками. — Били, насилували… Склад немецки, трофейны… Там и златы часы, и картины, и костюмы детски… детей наших. Обрали народ догола, на посмешку! — ударил себя кулаком в грудь, мотнул кудлатой головой, тоскливо заглядывая в лицо Виктору. — Или мы люди, или невольники. Трети дороги нету.
— Ну, вот, и хватит спорить.
— За дружбу, — хрипло сказал дядя Карел. — Надо больше дружбы, взаемности. И так люди перестрадали, ох как перестрадали! Семья наша — где? А? — Голос у старика дрогнул. Он всхлипнул, подперев кулаком щеку. — Где жена, сын… Ижинке осмнадцать року. Учиться надо, а одеть нечего. Едне платешко.