Александр Буртынский – Марш на рассвете (страница 37)
— Много риска, — сказал сержант, — место голое, ракеты — как на ладони.
— Ждать утра?
— Можем упустить время.
И Елкин понял, что оба они думают об одном: почему немцы застряли здесь, не кинулись к морю — единственная возможность уйти живыми, — ведь рано или поздно их сомнут…
С треском рассыпалось впереди дымное, огненное кружало. Недолет. «И еще эти минометы — хотя и легкие, зачем они нужны, если задача только перерезать дорогу». И тут рядом рвануло. Он зажмурился. Очнулся на дне окопчика, сержант больно сжал его плечо.
— Мину обмануть хочешь?
Елкин зябко усмехнулся. Совсем забыл про мины.
— Петух жареный еще тебя не клевал… — С минуту старший сержант сопел, отряхивая налипший снег. Потом снова подвинулся, присветив карту. Сказал: — Вот что, в любом случае надо разведать. На это время есть. — Оба прислушались к близкому грохоту орудий справа за лесом, где находился Хальсберг. — Разведка зайдет с тыла на мост, хорошо бы его заминировать, взрывчатки у нас вагон. Королев сварганит, Вылка проползет. Он как мышь в снегу. Заодно разведают подход. Вернутся — по их пути кинем взвод. Со мной. Атакуем с тыла и с фронта.
«Может быть, и не лучший, но выход, — подумал Елкин, — а кто скажет, какой — лучший? Главное — выбить их с берега, с позиций, а там видно будет…»
В развалинах зашуршало, пули затенькали по щебенке с осиным жужжанием ушел вверх рикошет, кто-то кубарем скатился в окоп — блеснула звездочка на погонах, оскаленный рот Ветрова на черном, залепленном снегом лице.
— Отсиживаетесь?! — выпалил он, раскинув руки по стенке и тяжело дыша. И было непонятно, весел он или взбешен. — Где Лида, где санинструктор? Она мне нужна… Или я должен кидаться под пули без санитарки?
— А тебя никто под пули не посылает, — сказал Елкин, все еще не отрывая глаз от карты и чувствуя злой, похожий на слабый озноб, прилив. Понимая, что сейчас каждое его слово выводит Ветрова из себя, все же сказал: — Будешь делать то, что прикажут.
— Что-что?
И Елкин ощутил совсем рядом дыхание и скорее почувствовал, чем увидел резкое движение чужой руки к кобуре. Но странно, остался спокоен. И, еще ниже склонившись над картой, каждым нервом ощущая копошившегося с кобурой лейтенанта, как бы нехотя кивнул на Кандиди.
— Обращайся к командиру роты. И не ори, здесь не глухие…
И мгновенная тишина, только посвист метели во мгле. «Все правильно, — подумал он, — только так».
— Подвигайся поближе, лейтенант, — сказал Кандиди, — сядем рядком, поговорим ладком. И голову пониже, а то, не дай бог, унесет, а у нас и так командиров не осталось. К тому же война на исходе. А цирк тут ни к чему, неинтересно. — И уже твердо, как тычком в грудь: — Слушай боевую задачу.
И стал неторопливо объяснять. К его говорку примешивался шелест снега да чуть слышные вдали очереди, словно кто рассыпал по полю лопавшийся горох, да все еще прерывистое дыхание Ветрова.
«Война на исходе».
На исходе. Слово отпечаталось в мозгу. И, слушая в пол-уха Кандиди, уже все поняв и решив для себя, Елкин был под впечатлением этого внезапного решения. «На исходе». И никому неохота умирать. Каждого где-то там, в степях Украины, в каких-то неведомых селах и поселках, ждут семьи, дети. Кому-то не суждено увидеть их. А кто-то останется. Он попытался представить себе лица солдат, тех, кому по сигналу подниматься в атаку, и тех, кто примет на себя главную тяжесть боя. Многих из них он даже не знал в лицо. Поднимутся? Или залягут? А Кандиди знает всех. Он знает многое. И ему верят. Нет, все правильно.
— Пока эти штучки-шмучки с разведкой, нас там перелупят, как мышей в западне… — Ветров фыркнул. — Дать бы сразу, в лоб.
— Кругом руины, магазинные люки. Всех в подвал, и пусть отсыпаются, в окопах — только часовые. Через полчаса я с людьми подойду. Все ясно?
Уже вползая на бруствер, Ветров матюкнулся, зарывшись в снег, пережидая ракету.
— Ну, пока… чтоб Лида была. Пока, кудрявенький. Даст бог встретимся.
«Это он мне», — подумал Елкин.
— Харчук! — позвал Кандиди. — Живо в блиндаж, Королева и Вылку сюда…
— Есть, живо, — сказал Харчук весело, — а то сидишь, сидишь, усе ноги змерзлы.
Они остались вдвоем, закурили. Кандиди чиркнул спичкой, упрятав ее в зарозовевшие ладони, и Елкин, прикуривая, почувствовал, что сигарета дрожит в руках.
— Да, — сказал Кандиди, — напористый мужик, прямо таран…
— В обход пойду я, — пыхнул дымком Елкин. — По-моему, достаточно двух отделений. Меньше шума. — Он говорил не спеша, намеренно медленно затягиваясь, в то же время чутко ловя каждое движение Кандиди. Решение было внезапным. И по тому, как стало легко и ясно, словно соскочила с него какая-то ноша, окончательно понял, что решение это единственно верное. Короткий бросок, подползти незаметно — на это его хватит. На войне люди верят командиру, а он должен поверить в себя. Рано или поздно через это нужно пройти. Так говорил Бещев.
— Все правильно. Прошу разрешить.
Кандиди неторопливо, о чем-то подумав, кивнул.
— Сартакова надо тебе придать в помощники. Мало ли что. Он надежный. Ну что ж… — Трубка вспыхнула под ладонью. — Пусть будет так.
Уже на подходе к блиндажу Елкин увидел все ту же фуру с задранными оглоблями. Женщина вдруг лихорадочно и как-то бессмысленно рылась в корзине. Сбоку в полосе света возникла девчоночья фигурка в шубке. Потом за спиной возникла другая, чья-то рука потянула шубку в темноту.
Он еще не успел сообразить, в чем дело, когда Кандиди крикнул: «Стой!», и одновременно Елкина обжег стыд и еще какое-то смешанное чувство любопытства, гадливости и щемящей тоски.
Перед ними переминался Рыба. Молодуха торопливо метнулась к женщине у корзины, и обе притихли.
— Сволочь! — тихо сказал Кандиди. — Скотинья твоя д-душа… под суд пойдешь, под трибунал!
Автомат Рыбы очутился в его руках, резкое движение — ремень на Рыбе треснул, а сам он, отлетев, распластался на снегу. Поднялся, тяжело дыша и сплевывая на снег.
— Значит, так, — выдохнул он, — значит, они нас могли — топтать и вешать, а я их пальцем не тронь? Они нас…
— А ты что, соревноваться решил, кто подлей? Мстить на бабах, да? Мародерничать?
И снова Рыба вдруг как бы поскользнулся и исчез в темноте, у блиндажа. Кандиди подошел к женщинам, торопливо запихал барахло, захлопнул крышку:
— Ходите отсюда, быстро, шнель, нах хауз, где он у вас? Что вы тут стали — поперек войны? Давай! От господи, Харчук, проводи их в любой дом, пусть там переждут эту карусель.
13
— Задача ясна?
Елкин поднял глаза. Четверо отобранных — Вылка, Королев, Нуриддин и солдат Горошкин, шофер капитана Бещева, обосновавшийся вновь во взводе, — смотрели на него молча, испытующе. На пустой канистре в углу сидел Вадим. В сутолоке Семен не разглядел его.
— От вас зависит успех операции, жизнь товарищей. Королев — старший.
— Будет сделано, — сказал Королев. — Живыми или мертвыми.
— Лучше живыми, — сказал Султанов, глядя на Нуриддина.
— Э, — отозвался Нури, блестя огромными глазами. — Первый раз слишу от ученого умную речь. В тридцать пять лет — не так уж удивително.
Нури с Султановым коротко обнялись. Четверо стали собираться, Королев вскинул за спину вещмешок с толом, пробуя ремни.
— А добровольцу можно? — отозвался из угла Рыба, не поднимая головы. — Пять — хорошее числи… Я искуплю…
— Перед законом искупишь, — оборвал Кандиди. — Отделениям Нуриддина и Султанова остаться. Часовым сменяться каждые двадцать минут. Два часа отдыха. Остальные в роту.
Люди поднялись, бряцая оружием. Часть — к сержанту к дверям, другая — в смежный отсек.
— Тут вот… еще товарищ с вами просится, — негромко сказал Кандиди.
Сквозь мелькание шинелей Семен увидел дрогнувшие Вадькины ресницы. Щетка усов на белом, как бумага, лице казалась приклеенной.
Семен опустил глаза. Он вдруг почувствовал страшную, томительную тяжесть, точно на каждый погон взвалили по пуду. Время будто остановилось.
«Чего я тяну? Ведь все очень просто. Все зависит от словечка. Одного только слова «да» — и Вадька спасен». Его даже зазнобило при мысли, что он еще может колебаться. «Да» — и Вадька спасен. Искупить вину, даже если в конце — смерть. А какая его вина? В чем? Что он делал там, у немцев? И почему он здесь и только сейчас решился? А что, если…» Мысль эта промелькнула мгновенно, как вспышка, и, перегорев, осела в душе все той же смутной тревогой. Он не искал ей названия, не хотел искать, просто в темной, как ночь, внезапно обволокшей сердце задуми, возникли ползущие тени — в двух шагах от врага. Люди, чья жизнь зависела от каждого его шага. Он не имел права ошибиться. Не мог. Он надеялся на них: на Нуриддина, Сартакова, даже на Харчука… А что у Вадьки на уме?.. Семен вздрогнул, точно вдруг поскользнулся на краю пропасти, лишь сейчас заметив осыпавшуюся сзади кромку. Она еще не кончилась, эта кромочка, она еще тянулась, пропадая во мгле, у бугров чужой траншеи, таившей неведомую опасность.
— Я все понимаю, Сеня, — вдруг сказал Вадим, вставая. — Все, я все… — Он сделал судорожное движение, словно ему не хватило воздуха.
Зеленая конфедератка мелькнула у выхода, смешавшись с серыми шапками. Последнее, что Семен видел, — суженные Вадькины глаза, сверкнувшие пронзительной укоризной.
— Кто он такой? — спросил Кандиди, поднимаясь. Голос его гулко прозвучал в опустевшем блиндаже.