Александр Буртынский – Марш на рассвете (страница 21)
В классе рассмеялись, стали вставать, шумно двигая стульями.
Я спустился вниз и стал ждать Рубена. Короткая моя командировка подошла к концу. Пора прощаться.
Он вышел легкой своей походкой, в фуражке набекрень. Такой же, как всегда, только белозубая улыбка подчеркивала усталую смуглость лица.
— Попьем чаю, — сказал он, — потом поедешь.
Галя уже ждала нас, хлопотала у стола. Увидев мужа, замерла, сложив под грудью руки.
— Порядок, — сказал Рубен.
— Никаких ЧП? — Она не сводила с него глаз. — А почему в час примерно вдруг в небе затихло?
— Да это транспортник летел, мы в зону ушли. Паникерша.
— И часто вы так… волнуетесь? — спросил я.
— Слава богу. Мы-то уж знаем, когда все в порядке. Гудит. Значит, летает. А нет — душа в пятки. Ждешь.
— Ну, эти жены, — отмахнулся Рубен.
— Эти жены, — сказала Галя, — вас бы на наше место. Ему что! Аппендицит недавно вырезали. Двадцать дней лежал, не выходил. Капризничал, как мальчишка, совсем свял. На двадцать первый услышал — гудят. Вышел на балкон. Вы не поверите — ожил. Глаза другие… А для ваших жен в эту минуту спокойная жизнь кончилась.
Он все отмахивался, словно стыдясь ее откровенности, и не мог сдержать счастливой улыбки, когда она, сев рядом, положила голову ему на плечо.
— Иные жены, — сказала она, подтрунивая, — могут позволить себе какие-то радости, чуточку жизни для себя, а ваши жены — военнослужащие. Плечом к плечу. Только бы вам спокойно было. — И, вздохнув, добавила: — А другого и не надо. Понял? — И легонько стукнула его пальцем по подбородку.
— Понял, — сказал Рубен.
Мы вышли из дому под вечер.
— Рубен, — сказал я, — тебе надо отдохнуть. — Он молчал, шагая рядом. — Не вздумай меня провожать. Если только до остановки, за ворота.
— Послушай, — сказал он, — что это Аведиков придумал? Тоже друг — парторг!
Я сначала и не понял, о чем это он.
— Что это тебе ребята наговаривали обо мне? Это ведь он организовал. Никто и не знал, зачем ты, собственно, приехал. А тут на тебе — обрадовались.
— А, — сказал я, — ничего особенного. О себе говорили, я спрашивал, они отвечали.
Он недоверчиво повел глазом.
— Правда, правда. Могу рассказать о каждом. Биографично. Муша из Белоруссии, мальчишкой партизанам помогал. Отец у него погиб, братишку фашисты убили. Грабовецкий мой земляк. После техникума — литейщик, потом летчик. Аведиков с Кубани…
— Гм…
— Ну, еще о летных буднях. Как ты их учишь, о том, как сложно вести бой в стратосфере, где все протекает в сложных условиях и нужна максимальная точность, расчет. А также на малых высотах — у земли не развернешься.
— Ну, — сказал он, — это и я мог рассказать. Я думал, тебе нужно что-то особенное.
Мы свернули на боковую аллею.
— Хорошие ребята, — вдруг сказал он с солнечной своей улыбкой, будто благодарил судьбу, подарившую ему таких товарищей. — Какую жизнь прошли, в люди вышли. Летчик-перехватчик… Он и инженер, и радист, и штурман. Целая академия в голове. Я на них надеюсь… Полностью. Верю, как себе. Так что в случае чего, не дай бог… Они себя в небе покажут. А как же иначе? — Он даже остановился на мгновение, лицо посуровело. — Как же иначе. Если не мы, тогда кто же?
МАРШ НА РАССВЕТЕ
Повесть
1
В полутемном коридоре мерцали сваленные в кучу господские кресла, коробки от патронов. Винтом поднималась лестница с остатками ковра на железных ступенях. Взойдя на второй этаж, Елкин толкнул наудачу дверь. И тотчас ее захлопнул. Лишь успел заметить в зеркале округлые плечи, прижатую к груди юбку.
— Спятил? — звонко донеслось изнутри. — Не видишь, что ли?
— Стены ж не стеклянные, — сказал Елкин. — Где тут офицеры живут? Я новенький.
— В конце направо. Другой раз стучите!
— Спасибо, надеюсь, не придется.
За крайней дверью слышался нестройный шум, стук посуды, кто-то выводил фальшиво и хмельно:
«Стучать, — подумал он, — бесполезно».
Вошел.
За столом сидели двое в офицерской форме. Цыганистого вида крепыш в шапке смоляных кудрей оборвал песню на высокой ноте, уставясь на Елкина блестящими, как черешня, глазами.
— Ба! Нашего полку прибыло! Еще один ветеран мамкиной дивизии.
Сидевший рядом белесый, в очках близоруко и мягко улыбнулся, доставая спрятанную бутылку.
— Присаживайтесь, — сказал он, — вот наша обитель. Раньше тут, верно, слуги жили, а господа внизу: великолепный зал для роты автоматчиков. Видал?
Елкин кивнул:
— Мельком…
Мансарда была тесной, жаркой, потолок ее подпирала печь наподобие усеченной пирамиды. За пологом в смежной боковушке виднелись нары с ворсистыми одеялами.
— Глотни, пожалуйста. Для сугреву, как говорят у нас на Енисее. Фронтовые, у старшины остались.
В придвинутой кружке заколыхалась голубая жидкость. Спирт. С дороги в самый раз. Многочасовая тряска от Каунаса по заснеженным польским проселкам давала себя знать. Холод уходил, оставляя во всем теле ощущение зябкой дрожи.
— Не желаем? — ревниво сказал цыганистый. — Ай здоровье бережем?
— Брось, Ветров, — поморщился тот, что в очках. — Может быть, без привычки и противно. Мне, кстати, тоже.
Но Ветров будто и не расслышал.
— Ну-ка, ну-ка…
Глаза-черешни глядели в упор, подзадоривающе усмехался дерзкий рот, битком набитый зубами неестественно ослепительной, уничтожающей белизны. Елкин, взявшийся было за кружку, отставил ее. И тут же хватил залпом. Задохнувшись, подумал с опозданием: «Дурак, не надо было».
Сбоку мягко блеснули очки. Протянулась рука, по-детски нежная, в голубых прожилках.
— Главное упустили, будем знакомы: Валерий, Громов.
— Семен. — Елкин впервые в жизни назвал себя полным именем.
— Сеня, значит.
Ладонь Валерия оказалась неожиданно твердой, шершавой. Елкин, пожалуй, излишне торопливо, с чувством стиснул ее.
Ветров не представился, коротко хохотнул:
— Споем, Валерик… «Матор уж пламенем пыла-ит…»
Валерий подхватил. Песня потекла и озорно, и жалостно. Сенька тоже было включился, но Ветров жестом, не глядя, остановил его: не мешай, дескать!
…С каждой минутой он становился все более невыносим, этот белозубый, норовистый Ветров, которого присутствие Семена почему-то раздражало: заговорил о предстоящих боях, тактике автоматчиков в логове врага, обращался к одному Валерию, подчеркнуто не замечая Елкина. Сенька молчал, угрюмо накаляясь. Попытки Валерия втянуть его в разговор были безуспешны.
— Нам по восемнадцать, — гремел Ветров, выпячивая грудь, в перекрестье ремней похожую на панцирь. — Но мы с тобой покажем себя, Валерик, хоть мы и Ваньки-взводные.
— Все покажут, — урезонивал тот, косясь на Елкина. — Вот Сене и восемнадцати не дашь. Или я ошибаюсь?