Александр Буртынский – Марш на рассвете (страница 18)

— Строгача ему, капитан, за такие штучки… Оторвался без прикрытия. Да как! Свалился влево, чуть хвост мне не обрубил.

Голоса вокруг взбурлили и оборвались звонком. Садчиков снял трубку, бровь его знакомо изогнулась, под ней блеснул озорной огонек.

— Товарищи, — сказал он, выслушав и положив трубку, — звонил танковый комкор. Оказывается, этот зенитный эшелон танкам ходу не давал… полностью уничтожен. Просят объявить Гуляеву благодарность.

Тишина. Только звон в ушах.

Так вот почему батареи молчали! «Полностью…» Крышка. С первого захода.

Голос капитана с веселой хрипотцой:

— Там благодарность, тут строгач. Плюс на минус вроде уничтожаются.

И опять лицо майора — тяжелое, с посветлевшим взглядом, неожиданно дрогнувшее в улыбке.

…В соседней комнате заплакал ребенок. Владимир тотчас же исчез за пологом, угрожающе показав нам перед этим палец и сделав страшные глаза:

— Ш-ш-ш… Катьку разбудили…

— Так я хотел посоветоваться, — сказал гость, когда он снова уселся, и, сдув с глаз упавшую челку, старательно разлил шампанское. — На съемках, значит, мне обещали какую-то мышиную роль…

— Сценарий-то ты читал?

— Да я и так знаю — опять эпизод, не больше. Вот… как посоветуешь. Может, остаться здесь, с тобой…

— Я ж не режиссер, чудило.

— Ну… — гость даже вспотел от волнения, — к тебе прислушиваются, — сбивчиво добавил. — Я ведь запросто, как другу. Три года на эпизодах, а ведь уже не маленький — четверть века, сам понимаешь.

Владимир уткнулся в фужер, где беззвучно постреливали пузырьки газа. Потом сказал задумчиво:

— А вот Мишку, — и назвал чью-то фамилию, — Мишку я помню по эпизодам. Других, ведущих при нем, не помню, а его — да. Три фразы на фильм, а он гложет сотню книг, ищет среду, характер. Ради трех фраз!

Краска медленно залила полные щеки гостя.

— Ну вот, обиделся.

— Что ты, — натянуто отмахнулся парень, — и не думал, вот еще.

Тишина, липкая, как паутина.

Помедлив, гость вдруг заторопился. Отвернувшись, стал надевать пальто, не попадая в рукава. Крепкий, с багровым затылком над черной каймой воротника.

— Совсем забыл. Надо еще в одно место… Пока! Салют супружнице… Увидимся как-нибудь.

Владимир сидел слегка побледневший и оттого казался совсем юным. Почему? Годы щадили? Или, может быть, благодаря этой удивительной, веселой увлеченности жизнью, впрочем не мешавшей ему быть фанатично серьезным.

— Вот, — сказал он грустно, повертев в пальцах фужер, — так теряешь… знакомых. А-а, к черту! Праздник, а мы скисли. Давай!

«Дзинь!» — запели фужеры.

МИРНОЕ НЕБО

После солнца и дорожной пыли я не сразу разглядел Рубена Восканяна в темном подъезде штаба. Сперва была ослепительная улыбка, затем он проявился весь, худощавый, с веселыми глазами, обдававшими радушным любопытством. Так, наверное, смотрят на приезжего фокусника: с чем-то он пожаловал?

Мы присели поодаль на скамеечке, у бачка с окурками, представились друг другу. Что-то знакомое почудилось мне в его смуглом молодом лице, на котором летная служба уже оставила свои следы, посеребрив виски, прочертив белые лучики морщин.

Трудно было привыкнуть к его пристальному, с весельцой, вопрошающему взгляду из-под козырька чуть сдвинутой набекрень фуражки. Я мучительно думал, кого он мне напоминает? Звезды, что ли, сбивали с толку, крупные звезды на его погонах, к которым я испытывал давнюю лейтенантскую почтительность. Я спросил наугад:

— Вы ереванец?

— Почти. Хотя я родился в Борисоглебске.

Толчок в моей памяти, чуть заметный: воспоминание, трепетно всплывшее издалека, из полузабытого прошлого.

— А чему удивляетесь? — спросил он, по-своему истолковав заминку. — Там отец был инструктором в летном училище. В Армению переехали после демобилизации.

Он достал сигареты. Кажется, он был доволен, что я не надоедаю расспросами, рад был просто отдохнуть после дежурства. Но теперь я знал, на кого он похож, — на моего дружка, Сурена, с которым в сорок третьем, выпорхнув из пехотного училища, мы стажировались на учебных полях.

По ночам в распахнутый полог нашей палатки глядели звезды. Черное небо давило тяжелым гулом дальних бомбардировщиков, уходивших с соседнего аэродрома на запад. Может быть, среди них был и его отец. Я знал: многие из летчиков не возвращались на базу.

Рубен сосредоточенно дымил. Справа от нас, с невидимой за соснами полосы, взлетали ревущие «миги». Вдоль аллеи за кустами мелькали зеленые фуражки техников, куда-то строем торопились солдаты. Из соседней казармы несся зычный голос старшины:

— Сержант, опять твои в нечищеных сапогах. Не пущу в столовку!

Все было до боли знакомо, привычно, точно на мгновение опять окунулся в далекую военную юность.

В гарнизонном городке, прибранном с солдатской аккуратностью, дома тонули в зеленой хвое, желтовато просвечивали песчаные дорожки. Даже стороннему глазу было ясно — близится смотр. В казарме полка двое солдат старательно красили двери. В ленкомнате рисовали плакаты, клеили фотостенды. Сновали писари, с особым старанием дневальные возили по полу швабрами. Политработник Фотинов — кряжистый, в фуражке, словно впаянной в седую голову, с широкой орденской колодкой на груди, то и дело сердился, по-боксерски набычась, круто жестикулируя.

— Где же ваши хваленые диаграммы? Кто смотрел? Ну-ка вызовите ответственного! Та-ак, сейчас мы это выясним…

Но когда перед ним предстал вызванный майор, Фотинов перевел дыхание, и голос его уже звучал спокойно. Видно было: он человек отходчивый. А крутость его можно было понять. Он отвечал за предстоящий смотр, за честь полка.

Немалый груз этой ответственности несли командиры эскадрилий. Изредка то там, то здесь мелькала гибкая фигура Восканяна с озабоченной, извиняющейся улыбкой на лице. Не время было отвлекать человека, я лишь старался почаще попадаться ему на глаза, чтобы он не забыл о моем существовании.

В этот день я познакомился с Дмитрием Васильевичем Хилем, молодым тридцатилетним командиром полка, с его заместителем по политической части.

Я спросил его:

— Вы тоже летаете?

Наверное, вопрос прозвучал наивно. Он покачал головой:

— У нас все летают. Кто не летает, тот не служит.

Осматривая стенды, незаметно очутился в комнате боевой славы, где висела огромная карта с цветными мигающими глазками, отмечавшими путь Краснознаменного Проскуровского, орденов Кутузова и Александра Невского полка имени Ленинского комсомола.

…Где только не побывали ветераны полка, первые его летчики: в северном, туманном небе, сражаясь с белофиннами, в раскаленной синеве над Халхин-Голом, над Мадридом. Первые воздушные вестники Страны Советов, выполнившие до конца свой интернациональный долг.

Помнят в полку Евгения Степанова, сбившего в бою над Барселоной фашистский бомбардировщик. В ту ночь, в октябре тридцать седьмого, врагу не удалось сбросить на город ни одной бомбы. Степанов был награжден орденом Республики — «Лавры Мадрида», Это был один из первых в мире ночных таранов. А потом Великая Отечественная… Со стен глядели на меня фотографии шестнадцати Героев Советского Союза, и среди них строгое, тронутое знакомой улыбкой лицо Ивана Никитовича Кожедуба. Было что-то очень общее у этих таких разных, коротко стриженных ребят, чуть ли не с училищных аэродромов ринувшихся в бой с фашистами на маленьких «яках», — открытый взгляд, хмурая решимость в сдвинутых мальчишеских бровях.

Кто-то тронул меня за плечо. Обернулся: Рубен. Смуглое, слегка вспотевшее лицо, синий блеск белков.

— Достается в эти дни? — улыбнулся я.

— Ну, не только в эти. Пойдем. Жена в кино предлагает.

Наверное, он сам это предлагал, чтобы уйти от моих расспросов. Да и я больше не пытался его интервьюировать. Он спросил, все ли осмотрел в комнате, видел ли фотографию Поповича. Оказывается, и Попович служил в полку, начальником штаба эскадрильи.

— Вот, друзья с ним были, — кивнул он на догнавшего нас низенького плотного майора. — Знакомься, мой заместитель, Юрий Беркут. Учились вместе.

— Почему были? — переспросил Юрий, имея в виду космонавта. — Видимся редко. У нас время в обрез, а у него и вовсе. — Он взглянул на меня, прищурясь, и легонько вздохнул. — Когда комиссия приезжала набирать в космонавты… Такого-то и слова тогда не было. Набирали, а куда… не ясно. Я спросил: «Летать буду?» Ответили: «Еще не знаем». Ну, тогда, говорю, я не ваш. А Попович пошел, будто чувствовал. Вот так. Он теперь выше нас летает.

На перекрестке он сунул мне руку, сказал:

— Как-нибудь посидим, сейчас некогда.

С нами поравнялся еще один майор — командир звена Женя Аведиков, тонкий, похожий на спортсмена, с резкой морщиной на лбу, придававшей ему хмурый вид, который как-то не вязался с добрыми, улыбчивыми глазами.

— Вот с кем бы тебе поговорить, — сказал Рубен, — он у нас парторг. В курсе всего.

К Рубену мы решили не заходить, вечер выдался теплый, пахло хвоей, рядом шумел лес, — чего лучше посидеть на лавочке, подождать, пока Галя — жена Восканяна — соберется.

— Я сейчас! — крикнула она с балкона. — Рубен, покорми Сережку, сэкономим время.

— Вот так, — сказал Рубен и послушно встал. — В таком разрезе.

— Что, трудновато с ним? — участливо спросил Аведиков. — Рассказывает что-нибудь?