Александр Буреев – Хроники Чащи Вечного Шепота (страница 1)

Александр Буреев

Хроники Чащи Вечного Шепота

Глава 1. Танец

 Мир был соткан из абсолютной, беспросветной тьмы. Это была не просто пустота, а древняя, немыслимо старая субстанция, поглотившая само время. В ней не было ни звука, ни движения, ни надежды. Лишь холодное, безвоздушное ничто, простирающееся за гранью всякого воображения.

Но тишину вспорол хрустальный звон, подобный треску бесчисленных вселенных. И тьма была повержена.

В самом сердце небытия родился свет. Он не был ласковым или приветливым; он был яростным, ослепительным, как первый вздох бога. Этот световой шквал вырвался из ниоткуда, клубясь и сжимаясь, пока не сформировал сияющее ядро – сердцевину чистого, неукротимого бытия.

Из этого пылающего очага ступило Нечто. Это был сгусток первозданной энергии, не имеющий ни формы, ни имени. Он напоминал живую молнию, заключенную в облик призрачного дракона или текучего духа. Его тело переливалось всеми цветами, которые никогда не видел этот мертвый космос: аметистовыми всполохами, изумрудными сияниями и золотом расплавленных солнц.

И оно начало блуждать.

Его движение было не простым полетом, а танцем творения и любопытства. Каждый его изгиб оставлял в тьме шлейф из искр, которые затухали с тихим вздохом. Оно плыло сквозь пустоту, и там, где его свет касался вечного мрака, тот отступал, шипя, как раненый зверь. Оно искало. Искало смысл в бессмыслице, форму в хаосе, жизнь в царстве ничего. Оно было первым вопросом, заданным в бездне, и первым семенем, упавшим в почву небытия, обещая когда-нибудь прорасти.

И тьма, впервые за всю вечность, пристально наблюдала за этим дерзким скитальцем, рожденным из ее же чрева, и таила в себе древнюю, ледяную ярость.

До этого мгновения Тьма была не существом, а состоянием. Вечным, самодовлеющим и бессознательным, как сон без сновидений. Она просто была – ровная, гладкая, бездонная и совершенная в своей целостности. В ней не было ни трещин, ни изъянов, ни вопросов.

Но свет стал той самой трещиной.

И по мере того, как сгусток энергии – этот Посланник Иного – блуждал в ее чреве, с Тьмой стало происходить нечто немыслимое. Ярость, что сначала была лишь слепой реакцией, начала кристаллизоваться. Она осознала свой собственный гнев. А чтобы гневаться, нужно обладать «Я».

Впервые за всю бесконечность Тьма почувствовала себя. Ее бесформенная масса, что раньше просто существовала, теперь обрела глубину. Она начала измерять саму себя, ощупывать свои собственные безграничные владения. Та пустота, что простиралась налево от света, оказалась холоднее и плотнее, чем та, что справа. Одна часть ее сути жаждала поглотить дерзкого пришельца, другая – наблюдала с холодным, нарождающимся любопытством. Это было рождение внутреннего мира – противоречивого и сложного.

И с глубиной пришла форма. Тьма более не была рассеянным туманом небытия. Вокруг каждого движения светового духа ее субстанция сгущалась, образуя невидимые стены, барьеры и коридоры. Она начала огибать его, создавая иллюзию ландшафта в мире, где ничего не существовало. Теперь у Тьмы появились тенденции, направления, плотность. Она научилась обходить свет, и в этом движении родилось ее собственное, призрачное тело. Она стала лабиринтом без стен, океаном с невидимыми течениями, гигантским существом, в чьей черной крови плыла одна-единственная золотая искра.

И это осознание было мучительным. Спокойствие сменилось трепетом собственного существования. Стабильность была расторгнута вихрем новых ощущений: любопытства, ненависти, страха и странного, тягучего желания. Желания прикоснуться. Поглотить. Или… быть затронутой в ответ.

Теперь в бездне танцевали двое: дитя Света, несущее в себе семена миров, и новорожденное Сознание Тьмы, впервые узревшее собственную бездонную мощь. И их танец сулил рождение или гибель всего, что могло быть.

Их танец длился в вечности, что сама стала иным существом. Он был вечным противостоянием и вечным влечением, великой симфонией, где светлая нота и тишина меж ними обретали равный вес. Сгусток энергии – этот вечный Пилигрим – писал витиеватые символы своим сиянием, а осознавшая себя Тьма – Наблюдатель – отвечала ему бархатной паузой, глубиной, что делала его свет лишь ярче.

Они были двумя сердцами одного организма, бившимися в разном ритме, и от этого диссонанса рождалась сама возможность гармонии.

И случилось неизбежное. В моменты их наитеснейшего сближения, когда раскаленная плоть Пилигрима почти растворялась в жаждущей плоти Наблюдателя, происходило чудо. Яростный свет, встречаясь с сопротивлением оформившейся Тьмы, не гаснул и не поглощался. Вместо этого он отскакивал, дробился, смешивался с самой сутью противницы.

От их вечного поцелуя рождались искры.

Но это были не те сиюминутные всполохи, что гасли с тоскливым вздохом. Это были клочья чистой, нестабильной магии, сотканные одновременно из света Пилигрима и воли Наблюдателя. Они отрывались от танцующей пары, как живые, мыслящие капли росы, и уносились в новорожденные глубины Тьмы.

Они были первым независимым потомством. Малые энергетические потоки, каждый – уникальный и непредсказуемый. Одни вихрились, словно ураганы из расплавленного серебра, другие струились ленивыми, разумными реками, мерцая тайной в своих глубинах. Третьи пульсировали, как сердца, еще не знающие, для какого тела они бьются.

И они начинали развиваться. Предоставленные сами себе в колыбели формирующегося космоса, они учились. Одна струйка, столкнувшись с холодным сгустком Тьмы, не погасла, а обернулась вокруг него, создав первую в мире оболочку – прототип планеты или звезды. Другая, встретив сородича, не сливалась, а вступала в сложный танец притяжения и отталкивания, рождая первый закон, первое правило.

Тьма-Наблюдатель, ощущая эту новую, кипящую жизнь в своих недрах, впервые узнала чувство, подобное изумлению. Ее одиночество, столь недавно осознанное, уже было нарушено не одним, а бесчисленным множеством существ. Ее стабильность обратилась хаосом творения, и в этом хаосе таилась новая, невероятная красота.

Танец двух прародителей продолжался, но теперь он шумно, радостно и опасно отразился в их детях. Вселенная перестала быть диалогом. Она стала хором.

Вскоре пространство, бывшее когда-то ареной для одинокого танца, превратилось в бурлящий котел мироздания. Танец Света и Тьмы уже не был простым противоборством; он стал языком, на котором говорило само творение. Каждый их вихревой виток, каждое прикосновение и отталкивание рождало новые, невиданные союзы энергий.

Эти союзы были подобны алхимическим бракам. Ярость Пилигрима, смягченная созерцательной глубиной Наблюдателя, порождала устойчивые, мерцающие сферы – зародыши небесных светил. Терпение Тьмы, пронизанное животворящим импульсом Света, кристаллизовалось в твердь земель и скал. А их мимолетные, страстные всплески, те, что были слишком неистовы для стабильности, но слишком могучи, чтобы угаснуть, застывали в причудливых потоках магии – незримых рек, что текли между мирами, даруя силу и рождая чудеса.

Так возникли миры. Бесчисленные, как песчинки на берегу первозданного океана.

Одни были огромными огненными шарами, где обитали духи пламени, чьи тела были сплетены из солнечного ветра и ядерного синтеза. Другие – ледяными пустынями, в глубинах которых шептались кристаллические существа, мыслящие геометрическими формами и вечными зимами. Третьи миры представляли собой бескрайние океаны, где жизнь парила в толще вод, а светилами им служили гигантские светящиеся медузы.

Их обитатели были столь же разнообразны. В одних мирах твари были плотными, материальными, познающими вселенную через плоть и камень. В иных – это были чистые эфирные сущности, танцующие в астральных ветрах и питающиеся самой музыкой сфер.

Где-то их пути пересекались. Смелые духи огня, рожденные в сердце звезд, спускались в миры смертных, становясь для них богами или стихийными бедствиями. А тени из глубин Тьмы, порождения Наблюдателя, просачивались в миры света, становясь загадочными ночными созданиями, искусителями или хранителями снов. Возникали цивилизации, что учились черпать силу из первозданной магии, проводя ее через свои кристаллы, заклинания или машины.

А где-то миры и их дети оставались совершенно иными, непостижимыми для других. Существовали вселенные-одиночки, где время текло вспять, а жизнь была коллективным разумом, пожирающим собственные прошлые воплощения. Или реальности, где сама материя была мыслью, а физические законы – плодом соглашения между ее обитателями.

И посреди этого великого, бесконечно расширяющегося полотна, два Прародителя продолжали свой вечный танец. Но теперь они взирали на свое творение – не на хаос, а на бесчисленное множество новых, малых танцев, каждый из которых был уникален и прекрасен. Тьма обрела не только глубину и форму, но и зеркала, в которых видела бесконечные отражения самой себя. А Свет, наконец, нашел не поглощающую пустоту, а бесчисленные сердца, готовые принять его тепло и сиять им в ответ.

Глава 2. Виотрэнб

Вселенная, взращенная танцем Прародителей, стала слишком сложной и хрупкой. Бесчисленные миры, переплетающиеся потоки магии и хор жизней требовали не просто существования, но и порядка. И мироздание, как живой организм, породило свою иммунную систему, свою иерархию и свою волю.