Александр Бубнов – В Ставке Верховного главнокомандующего. Воспоминания адмирала. 1914–1918 (страница 6)

На Юго-Западном фронте положение в отношении командного состава было значительно лучше, благодаря присутствию там на постах командующих армиями и командиров корпусов таких выдающихся генералов, как Щербачев, Брусилов, Плеве и Горбатовский, а также главным образом благодаря тому, что фактическое руководство операциями этого фронта находилось в руках самого выдающегося представителя нашего Генерального штаба генерала М.В. Алексеева.

Началу карьеры главнокомандующего этим фронтом генерала Н.И. Иванова положило усмирение им солдатских беспорядков при возвращении войск после Русско-японской войны. Никакими стратегическими способностями он не отличался и образования в Академии Генерального штаба не получил, но все же был достаточно умен, чтобы всецело предоставить оперативное руководство Юго-Западным фронтом своему начальнику штаба генералу Алексееву.

Вообще говоря, генерал Иванов представлял собой типичный пример, нередкий в то время, «дутых знаменитостей».

Причинами несоответствия своему назначению части высшего командного состава были, с одной стороны, система выдвижения на командные должности, при которой решающую роль нередко играли не стратегические способности, а «лихость», «беззаветная преданность» и ханжество; с другой же стороны – неудовлетворительная теоретическая и практическая подготовка командного состава к занятию высших командных должностей перед войной, на что столь ясно указывал в своих трудах талантливый профессор генерал Н.Н. Головин.

Военный министр Сухомлинов стремился выдвигать на высшие командные должности именно генералов «лихих» и «беззаветно преданных», ибо таковые пользовались большим расположением престола.

Только этим и можно объяснить нахождение на посту командира 1-го корпуса генерала Артамонова (сыгравшего такую печальную роль в катастрофе самсоновской армии), карьера которого была основана на рассказах о том, как он переплывал при экспедиции в Абиссинию «Нил на крокодиле», а упрочилась перед войной ханжеством и строгим требованием, чтобы во всех помещениях подчиненных ему войсковых частей были иконы и лампады.

К каким последствиям привела такая система выбора начальников, автор настоящих воспоминаний мог лично убедиться при командировке из Ставки в Восточную Пруссию в начале войны.

Вскоре после начала наступления армии Самсонова, накануне ее катастрофы, я был срочно командирован Верховным главнокомандующим к генералу Ренненкампфу с приказанием обратить его внимание на правый фланг вверенной ему 1-й армии и лично убедиться в надежности мер, принятых для его обеспечения.

Дело заключалось в том, что Верховное командование справедливо опасалось, как бы немцы, пользуясь своим господством на Балтийском море, на побережье коего правый фланг 1-й армии опирался, не сделали попытку нападения на этот фланг со стороны моря и не лишили бы этим армию свободы маневрирования, тогда как эта свобода после начала наступления самсоновской армии была генералу Ренненкампфу особенно нужна для согласования с последней своих действий.

Эти опасения были тем более обоснованны, что, согласно поступившим в Ставку агентурным сведениям, немцы спешно сосредоточивали в Куриш-Гафе[6] мелкосидящие суда, при помощи которых они могли предпринять десантную операцию не только против правого фланга 1-й армии, но и в ближайший ее тыл.

Между тем сведения, поступавшие о положении дел на правом фланге 1-й армии из штаба Северо-Западного фронта, или, вернее, отсутствие этих сведений заставляло предполагать, что ни главнокомандующий войсками фронта, ни командующий 1-й армией не отдают себе ясного отчета об опасности этого положения.

Выехав из Ставки на автомобиле прямо в Восточную Пруссию, я принужден был оставить его в Ковно[7], так как загромождение шоссейных дорог не позволяло быстрой езды, и отправился далее с этапным поездом в Инстербург[8]. Приехав туда, прямо с вокзала я поспешил в гостиницу, где расположился генерал Ренненкампф со своей свитой.

Там застал такую картину: на застекленной веранде, сообщающейся широкими дверями с ресторанным залом, сидело за длинным обеденным столом человек двадцать офицеров, а во главе стола, у дверей, ведущих в ресторанный зал, расположился сам генерал Ренненкампф.

Посадив меня рядом с собой и поверхностно расспросив о цели моего приезда, генерал Ренненкампф громогласно продолжил разговоры с собравшимися на разные оперативные темы.

Осмотревшись, я был прежде всего удивлен тем, что почти все сидевшие за столом были совсем молодые офицеры, по-видимому, адъютанты и ординарцы командующего армией; штаб-офицеров Генерального штаба было среди них всего два.

К столу во время обеда часто подходил хозяйничавший у стойки ресторана буфетчик, с которым сидевшие за столом говорили по-немецки, заказывая ему кушания и пиво. Этот буфетчик был немец, и едва ли, судя по его интеллигентному лицу и выправке, не переодетый немецкий офицер. Его по непростительному недомыслию оставили на своей должности квартирьеры штаба при отводе гостиницы под помещение для командующего армией.

Находясь за своей стойкой в ресторанном зале, он, конечно, хорошо слышал легкомысленно ведущиеся за столом командующего армией разговоры на оперативные темы и, как впоследствии обнаружилось, сообщал ночью их содержание в Кёнигсберг по телефону, спрятанному под стойкой буфета.

По окончании обеда командующий армией направил меня в оперативное отделение своего штаба, расположенного тут же в гостинице. Там я застал двух офицеров Генерального штаба и из разговора с ними уяснил себе причину удививших меня ненормальных явлений в жизни штаба.

Оказалось, что начальник штаба «рассорился» с командующим армией и остался в Шталлупенене[9] вместе с некоторыми старшими чинами штаба, а в Инстербурге при Ренненкампфе находились два офицера Генерального штаба, пользовавшиеся особенными симпатиями генерала, и целый полк «примазавшихся» к нему адъютантов, ординарцев и «маменьких сынков» из влиятельных придворных кругов, которые и делали ему в этих кругах карьеру. Этим отчасти и объясняется то, что Ренненкампф не был немедленно сменен после разгрома его армии, в чем его вина была несомненна.

Полученные мною в оперативном отделении неопределенные сведения о положении на правом фланге армии меня не удовлетворили, и я решил на другой день утром вновь доложить об этом генералу Ренненкампфу, а затем выехать к правому флангу на берег Кудиш-Гафа, чтобы лично убедиться в том, приняты ли для его укрепления меры.

Так как уже наступил вечер, я отправился в отведенную мне в верхнем этаже гостиницы комнату и, уставши с дороги, проспал в ней до позднего утра. Когда я проснулся, меня поразила полнейшая тишина в гостинице. Быстро одевшись, я спустился вниз и, проходя по коридорам, заметил группы немцев, служащих гостиницы, провожавших меня злобными, дерзкими взглядами, но никого из чинов штаба не видел.

Придя на веранду, где мы накануне обедали, застал там растерянного адъютанта командующего армией, который что-то искал. От него я узнал, что ночью были неожиданно получены сведения о разгроме армии генерала Самсонова и одновременно с этим пришло донесение об обходе немцами левого фланга 1-й армии, вследствие чего генерал Ренненкампф на рассвете выехал со своей «свитой» из Инстербурга в Вержболово[10]. Адъютант же этот остался для ликвидации каких-то дел, он-то и обнаружил тайную телефонную связь гостиницы с Кёнигсбергом. Но было уже поздно – буфетчик сбежал.

Не теряя времени, мы с этим адъютантом побежали на вокзал, где успели на последний этапный поезд, за которым уже было приказано взрывать станционные строения и мосты.

Приехав вечером в Вержболово, я застал там невообразимый хаос: вокзал был полон раненых из наспех эвакуируемых полевых госпиталей, все вокзальные пути забиты поездными составами, в скопившихся вокруг отступающих тыловых частях царил невероятный беспорядок. По платформе взволнованно ходил взад и вперед генерал Ренненкампф с ближайшими своими сотрудниками. Увидев меня, он начал объяснять, показывая какие-то телеграммы, что во всем виноват штаб фронта, не дававший ему никаких указаний о положении на фронте, и просил меня доложить об этом великому князю.

Вина главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Жилинского в разгроме армии Ренненкампфа была, конечно, немалая, и он за это был сменен. Но это нисколько не умаляло вины и самого генерала Ренненкампфа, который своим легкомысленным отношением к командованию армией, неумением поддерживать связь со своим соседом генералом Самсоновым и организовать должную разведку поставил свою армию в критическое положение.

Совсем иначе обстояло дело с высшим командным составом флота.

В течение ряда лет до войны во главе морского ведомства стоял, безусловно, самый выдающийся морской министр, какого Россия когда-либо имела со времени Петра Великого, – незабвенный адмирал И.К. Григорович.

Необыкновенно умный, прекрасно знающий свое дело, рыцарски благородный и честный человек, адмирал Григорович был замечательным знатоком людей и не боялся выдвигать на командные посты талантливых и заслуживающих того офицеров.

Окружив себя такими выдающимися сотрудниками, какими были начальник Морского генерального штаба адмирал А.И. Русин, помощник министра адмирал М.В. Бубнов и командующий Балтийским флотом адмирал Н.О. Эссен, он неутомимо работал над воссозданием после войны с Японией русской морской силы и в короткий срок до Первой мировой войны достиг таких результатов, которые история справедливо назвала чудодейственными.