Александр Бубнов – В Ставке Верховного главнокомандующего. Воспоминания адмирала. 1914–1918 (страница 39)

Не доехав 200 километров до Царского Села, императорский поезд был остановлен на станции Дно, и все попытки его пройти вперед окольными путями оказались тщетными.

Кто поймет глубину той трагедии, которую должен был в эту минуту пережить в своей душе монарх, считавший себя за час перед тем всемогущим и лишенный теперь возможности прийти на помощь своей находящейся в смертельной опасности семье?!

Потеряв надежду достигнуть Царского Села, государь направился в Псков, где находилась штаб-квартира главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского.

Этот болезненный, слабовольный и всегда мрачно настроенный генерал нарисовал государю самую безотрадную картину положения в столице и выразил опасение за дух войск своего фронта по причине его близости к охваченной революцией столице.

Правда, в дальнейшем оказалось, что чем ближе были войсковые части к революционному центру в столице, тем хуже был их дух и дисциплина. Но во всяком случае, 1 марта войска Северо-Западного фронта находились еще не в таком состоянии, чтобы нельзя было бы сформировать из них вполне надежную крупную боевую часть, если и не для завладения столицей, то хотя бы для занятия Царского Села и вывоза царской семьи.

Но у генерала Рузского, как и у большинства высших начальников, опустились руки под влиянием пагубной для России политики престола, и от него нельзя было ожидать энергичных и решительных мероприятий для борьбы с революцией, тем более что вскоре после прибытия государя в Псков было получено требование Временного правительства[28] об его отречении от престола во имя спасения России и безопасности царской семьи.

Нельзя при этом также забывать, что всякое насильственное мероприятие против столицы действительно отразилось бы на положении августейшей семьи в Царском Селе, тем более что Временное правительство и без того уже не могло справиться с разбушевавшейся чернью. Поэтому государь и сам бы на насильственные меры против столицы не согласился. На этот риск, ради спасения России, мог пойти один лишь Петр Великий.

Прежде чем решиться на отречение, которое ему советовал генерал Рузский, Николай II через посредство Ставки запросил мнение об этом всех остальных главнокомандующих фронтами.

И тут-то он впервые постиг всю глубину той пропасти, которую своим упорным отказом пойти навстречу справедливым желаниям и мольбам страны сам создал между собой и ею: все главнокомандующие, не исключая великого князя Николая Николаевича, ответили, что во имя спасения Отечества считают необходимым его отречение. Передавая их ответы государю в Псков, к ним присоединился и его начальник штаба генерал Алексеев.

Отвергнутый страной, покинутый армией, которую он так любил, отчужденный от своей семьи, император Николай II остался один – не на кого ему было больше опереться, не на что больше надеяться. И он во имя блага России отказался от престола.

Ту же горькую чашу испил сто с лишним лет назад Наполеон, когда он, упорно не желая пойти навстречу требованиям страны, жаждавшей мира и конца кровопролитных войн, был покинут своими маршалами и принужден отречься от престола.

Подписав 2 марта акт отречения, государь отправился в Ставку, где должен был ожидать прибытия депутатов Временного правительства, которые будут его сопровождать в заточение в Царское Село к его семье.

Развивавшиеся с невероятной быстротой фатальные события нам в Ставке просто не дали времени прийти в себя: кружилась голова, почва уходила из-под ног, мнилось, что будущее чревато страшными последствиями, и никому не было легко на душе.

3 марта, ранним туманным утром, направляясь в управление генерал-квартирмейстера, я столкнулся в воротах сквера губернаторского дома с каким-то человеком в штатском пальто и нахлобученной на глаза барашковой шапке. Со страхом озираясь кругом, он спросил меня: «Правда, меня так не узнают?» То был Воейков, который четыре дня перед тем с высоты своего величия нагло смотрел на ход грозных событий, а теперь, перепуганный, бежал первым, покидая облагодетельствовавшего его государя.

И в то же самое время один за другим покидали Царское Село близкие царской семье и облагодетельствованные ею люди. Мало кто остался ей верен, ибо редко кому в этом печальном мире свойственно душевное благородство и неизмерима глубина человеческой низости.

Вечером 7 марта мы получили потрясающий, если в него вдуматься, циркуляр: «Бывший Верховный главнокомандующий простится завтра в 11 часов утра в управлении дежурного генерала с желающими чинами штаба».

Утром в большом зале управления дежурного генерала собрались почти все чины штаба Ставки; никто не решился пойти на низость и не явиться. Зал был переполнен, и в середине оставалось лишь небольшое свободное пространство. Стояла мертвая тишина. Все были подавлены величием несчастья, последний акт которого должен был тут свершиться.

Ровно в 11 часов послышались ответы стоявших на лестнице казаков (царского конвоя), с которыми в последний раз здоровался государь. В дверях при входе государя в зал два молодых офицера конвоя упали в обморок.

Государь вошел в свободное пространство зала один; он был страшно бледен и несколько мгновений не мог начать говорить. Наконец, справившись с волнением, он тихо, но ясно произнес: «Для блага любимой мною родины я отрекся от престола. Прошу вас служить так же верно России и Временному правительству, как служили при мне… прощайте…» Спазма сдавила его горло, и он поднес к лицу руку. Со всех сторон раздались рыдания. Государь повернулся, пожал некоторым из ближе стоящих руки и, сокрушенный, с поникшей головой, ушел.

Кончился многовековой период русской истории, во время которого Романовы создали Великую Российскую империю. И в этот до гроба незабываемый час все мы поняли безмерную глубину горя последнего из них, невольно способствовавшего гибели любимой им России, ибо над ним тяготел неумолимый рок: этого в душе мягкого человека и любящего семьянина судьба не наградила свойствами, необходимыми для управления великой страной; бремя власти пало на его слабые и неподготовленные к этому плечи. Глубоко верующий, он всеми силами ревниво охранял, по его глубокому убеждению, самим Богом данную ему власть и искренно думал, что именно в этом и зиждется благо любимой им России, ибо не умел думать иначе… И за это после безмерных унижений, перенесенных с истинно святым смирением, принял мученический венец.

Теперь тут возникает тревожный вопрос: сделало ли Верховное командование в лице генерала Алексеева и его сотрудников все, что было необходимо и возможно для предотвращения катастрофы, которая принесла России столько бедствий и страданий, а всему человечеству столько лишений и тревог за будущее?

Для правильного и объективного ответа нужно прежде всего иметь в виду, что события революционного движения развивались с необыкновенной, можно сказать, молниеносной быстротой. Успеху революции, без сомнения, способствовало не столько утомление войной, сколько крайнее негодование политикой престола и правительства народных масс, видевших только в революции выход из созданного этой политикой безнадежного положения.

Конечно, с того момента, как революционным силам удалось окончательно сломить в столице сопротивление органов правительственной власти, а особенно – когда железные дороги подчинились революционному комитету Викжеля, ничего предпринять в Петрограде было уже невозможно. Это и показала неудавшаяся попытка генерала Иванова с Георгиевским батальоном.

Возможно, была еще возможность спасти положение принятием энергичных мер в самые первые дни революционного движения, то есть 25 и 26 февраля. Но для этого Верховное командование и Главнокомандование Северо-Западного фронта должны были находиться в руках прозорливых, смелых и решительных боевых начальников, каковыми ни генерал Алексеев, ни тем более генерал Рузский не являлись. К тому же генерал Алексеев как раз в этот критический момент оказался тяжело болен. Кроме того, в эти первые дни революции петроградские власти посылали в Ставку успокоительные донесения и заверения, что справятся с беспорядками собственными силами.

В той обстановке, в которой началась и развивалась революция, остановить ее было нельзя. Возможно, это смог бы сделать великий князь Николай Николаевич, останься он во главе Верховного командования, но при нем революция, наверное, и не началась бы.

Так почему же не были своевременно предприняты меры для предотвращения начала революционного движения в столице и для успешной борьбы с ним в случае необходимости?

Верховное командование, даже при поверхностном знании истории, должно было отдавать себе отчет в том, что революционное движение во время войны явление нередкое и что оно всегда начинается именно в столицах. Поэтому должны своевременно предприниматься надежные меры для обеспечения порядка.

Особенно в этом явилась необходимость, когда всем, в том числе и Верховному командованию, стало ясно, что направление нашей внутренней политики способствует развитию революционного настроения в народных массах.

По закону на Верховном командовании лежит долг принять все меры для успешного исхода войны. Революционное движение неминуемо должно иметь отрицательное влияние на этот исход. И этого Верховное командование не могло не знать. Поэтому, раз оно было не в состоянии изменить пагубное направление нашей политики, его прямой долг заключался в том, чтобы, не поддаваясь каким-либо чувствам и политическим соображениям, неукоснительно принять со своей стороны самые решительные и продуманные меры для обеспечения порядка в столице. Это ему повелевал его долг.