Александр Бубенников – Мать и сын, и временщики (страница 16)

Шах-Али захотел представиться великой княгине Елене. По еле уловимому жесту юного государя на потрясенного приемом опального хана надели богатую соболью шубу и посадили в роскошные сани для недолгого пути. Конюший Овчина и боярин Василий Шуйский встретили Шах-Али у саней и повели его к великой княгине. Юный государь уже находился вместе с матерью, чтобы вновь потрясти слезливого Шах-Али торжественностью и значимостью приема – на этот раз уже в палате Святого Лазаря. На этот раз сам юный стройный и гибкий, как тростиночка, государь Иван принял толстого обрюзгшего хана в сенях палаты и ввел его к матери-государыне.

Ударив челом великой княгине при входе в лазаревскую палату, Шах-Али снова каялся и клял свою черную неблагодарность Русскому государству на этот раз в лице ее государыни, называл себя ничтожным холопом и снова в слезах возглашал:

– Завидую несчастному брату Еналею, умершему за юного государя Ивана Васильевича!.. Желаю себе такой же участи, чтобы загладить огромную вину собственную перед Москвой и ее старым государем Василием Ивановичем, юным государем Иваном Васильевичем, матерью государя, великой княгиней Еленой Васильевной…

Елена не ответствовала, но призвав жестом, успокоиться опальному хану, оттереть слезы, повелела сказать за себя опытному, умному и велеречивому дипломату Федору Ивановичу Карпову, ведавшему московскими делами с Турцией, Ногайской Ордой, Крымским и Казанским ханствами.

– Хан Шах-Али! – Сказал дипломат. – Государь Василий Иванович возложил на тебя опалу. Великий князь Иван Васильевич и великая княгиня Елена Ивановна простили вину твою. Ты удостоился видеть лицо их! Дозволяем тебе забыть минувшее! Но напоминаем – помни новый обет верности!

Шах-Али отпустили к себе с великой честью и с большими дарами после роскошнейшей трапезы, которой никогда не было при дворе московском в бытность Елены великой княгиней, что до смерти ее супруга, что после. Чего не сделаешь ради посвящения сына-государя в тайны государственных церемоний. Ведь это был первый прием юного государя Ивана, за которыми будут многие десятки и сотни других. Но эта церемония была первой в жизни Ивана, и сын был в ударе: отличился в долгом приветствии ханши Фатимы на татарском языке. Многие бояре, толком не знавшие татарского языка, были потрясены и посрамлены. Ай да юный государь, умница и держался молодцом!

Так впервые правительница показала своим подданным, что в ее руках не только держава Третьего Рима, но и то, что будущий царь этой державы приступил к своим монархическим дворцовым обязанностям в столь юном возрасте… И не было больше в Москве торжественных церемоний, приемов, советов, которые миновали бы юного государя Ивана Васильевича!..

Мирные переговоры Москвы и Литвы, начавшиеся с посольства в Москву под 1537 год полоцкого воеводы Яна Глебовича с четырьмястами крупных чиновников и слуг и продолжившиеся посольством боярина Тучкова-Морозова и князя Палецкого к королю, имели примечательное завершение на западе и продолжение на юге и востоке. Перемирие Москвы и Литвы на пять лет было заключено в том же 1537 году с уступкой старым королем Сигизмундом юному государю Ивану двух важных крепостей Себежа и Заволочья с прилегающими землями.

Крымчаки не любили видеть Москву и Литву за столом переговоров и тем более их длительного замирения, ибо война между ними предоставляла им возможность грабить как литовские, так и московские земли. Наш непостоянный – сам себе на уме – союзник калга Ислам, сведав о переговорах мирных, уверил через конюшего Телепнева правительницу Елену и государя Ивана о своей готовности наступать на короля Смгизмунда.

В доказательство ревностной дружбы с правительницей Еленой и ее сыном-государем Иваном калга Ислам сообщал, что московский изменник князь Семен Бельский, приехав из Константинополя в Тавриду, хвалится с помощью султана завоевать Москву и подбивает крымского хана Саип-Гирея на такой поход.

«Остерегись, – писал калга Ислам, – властолюбие и коварство Салимона мне известны; ему хочется поработить и северные земли христианские, твою и литовскую. Он велел пашам и Саип-Гирею собирать многочисленное войско, чтобы изменник твой, Бельский, шел с ним на Русь. Один я стою в дружбе к тебе и мешаю их замыслу».

Благодаря посланию Ислама в Москве поняли, что Семен Бельский затеял опасную игру с турками, крымчаками и великой княгиней Еленой, стараясь усыпить ее бдительность уверениями в своем полном раскаянии. Бельский требовал для себя опасной грамоты, чтобы прибыть в Москву и загладить свою измену усердной безупречной службой.

Когда три тому назад году подвергся заключению обвиненный в коварных замыслах против правительницы Юрий Дмитровский, боярин Семен Бельский, боясь за свои тайные сношения Юрием, убежал в Литву. Король Сигизмунд милостиво принял беглеца и наградил богатыми поместьями. В следующих годах он участвовал в войне поляков с русскими, но вследствие неудач литовско-польского оружия, которые Сигизмунд приписывал русским изменникам, бежал в Константинополь, откуда уже в 1537 году явился в Крым, с целью поднять хана войной на Россию.

Набег крымчаков во время новой казанской измены представлялся весьма опасным для Москвы, потому именем государя Ивана и правительницы Елены князь Овчина послал со своим гонцом Семену Бельскому письмо, где сообщалось о его прощении. В то же время Елена, независимо от послания своего конюшего, вскоре с ведома бояр Василия и Ивана Шуйских послала другого гонца. С большими дарами калге Исламу и с требованием ему – чтобы он выдал им в Москву в руки беглого князя или умертвил изменника Семена Бельского…

Узнал об этом странном влиянии на великую княгиню первой боярской партии Шуйских конюший Овчина только от своей вдовой сестры Аграфены, «мамки» государя Ивана. Жестокость нелюдимого, но очень сноровистого и способного в государственному управлении Василия Шуйского-Немого и его ненависть к предателям и изменникам была всем известна в Москве. Все знали о его поступке, лучше всего характеризующего его отношение к предателям. Будучи оставлен наместником в Смоленске, он прослышал, что множество смоленских предателей, забыв присягу Москве, завели сношения с литовскими воеводами гетмана Острожского, перед осадой им крепости. Когда литовское войско подошло к смоленской крепости, Шуйский велел повесить предателей на стенах в одеждах и с подарками, которые недавно получили от московского государя после присяги – больше изменников в Смоленске не нашлось!

Овчина хотел переговорить о нежелательных последствиях письма великой княгини с глазу на глаз. У него были недобрые предчувствия насчет странного вмешательства партии Шуйских – скорее не в дела с Тавридой, а в личное дело, посчитаться с изменником Семеном Бельским, из боярской партии Бельских-Гедиминовичей, главных соперников Шуйских, из рода суздальских князей Рюриковичей…

Но Елена пожелала вести этот разговор – при сыне Иване. Овчина пожал плечами – при Иване, так при Иване.

– А, Иван, здравствуй! – приветливо сказал Овчина, встречая почему-то угрюмого, зажатого мальчика с красным шмыгающим носом.

Тот даже не успел поздороваться, как мать объяснила, что сын немного простужен и сказала конюшему:

– Не обращай на его вид никакого внимания… Пройдет… Отлежится, ничего с ним не станется…

– Может, ему право отлежаться… Разговор-то не короткий…

– Ничего… Так надо… Пусть привыкает… – отрезала правительница. – Сам предложил не отстранять его от разных дел, больших и малых… Пусть вникает в них с малолетства…

Маленького Ивана немного скручивала и ломала простуда, и он старался вытягиваться больше того, чем следовало. Ему самому было неловко, что он в нездоровом виде должен участвовать в каком-то тайном разговоре.

– Зачем тебе, великая княгиня, поддаваться на самовластие боярских партий? Неужели неясно, что Шуйские только и рады моменту, чтобы посчитаться с Бельскими, воспользовавшись плачевным состоянием их брата брата-беглеца Семена… И так от разного рода интриг и крамол двор кишит… Разрушается порядок, когда слишком много крамол и интриг… Ведь нашего союзника калгу Ислама, врага хана Тавриды мы посвящаем в наши московские тайны вражды и недовольства друг другом…

– Слышишь, сынок, оказывается есть вражда боярская и недовольство с грызней боярских партий… – обратилась Елена к Ивану. – Ты-то, небось, думал, что при дворе тишь да благодать… А первый боярин московский тебе говорит, что это совсем не так… Понял, сынок…

– Понял… – шмыгнул жалостливо носом царевич и строго поглядел сначала на мать, потом на конюшего.

– Ничего ты, Иван, еще не понял… – резко бросил Овчина и тут же спохватился и сбавил резкий бранчливый тон. – Главное, государь, не сами крамолы и интриги, а их жертвы…

– Жертвы? – протянул Иван.

– Да жертвы… От них идет череда жертв, чем продуманней затеваются интриги…

– Что ты этим хочешь сказать, Иван?.. – взволнованным голосом спросила Елена. – Говори, не утаивай…

– А чего мне утаивать… – рубанул воздух ладонью Овчина. – Я посылаю своего гонца, где сообщаю именем государя прощение Семену Бельскому… – И срывающимся голосом. – И от сестры узнаю, что в тайне от меня калге Исламу послано другое письмо, где речь идет уже не о прощении боярина… а даже наоборот… – Он не сдержался от гнева и отвернулся…