Александр Бренер – Вечное возвращение Сальвадора Дали (страница 12)
Котик.
Милок.
А ведь мог бы и взбунтоваться, взбрыкнуть, поднять мятеж.
Восставшая марионетка — в логове мудаков.
Такая игра стоит свеч.
Он ведь был вхож в их особняки.
В их Эскориалы, Лувры, Кремли, Белые дома, Эрмитажи, Елисейские дворцы.
Мог бы взобраться на голову Франко и заорать: «Viva la Revolucion!»
Но не смог.
Не посмел.
Стух.
Конфуз
Задача сегодняшней власти: тотальное смятение масс.
Чтобы раз и навсегда: конфуз.
Задача капитала в его финальной игре: планетарная гибридная оторопь каждого и всех — от инфузории-туфельки до слона на комариных ногах и жирафа в огне.
Чтобы раз и навсегда: вразнос.
Задача современной эстетики: окончательная растерянность мировой мелкой буржуазии, ищущей свою идентичность в метаморфозах Нарцисса и фундаментализме сулящего надежду вечернего паука.
Чтобы раз и навсегда: износ.
Великим предвестником и воплощением этого конфуза был Сальвадор Дали.
Он придумал формулу: АНАРХИЧЕСКАЯ МОНАРХИЯ.
Он определял её как «почти божественную гармонию противоположностей», провозглашённую Гераклитом, когда он сидел в коровьем дерьме.
Пластицизм Дали — полиморфное говно: от сюрреализма к франкизму, от анархизма к монархизму, от нигилизма к попизму, от перверсивного эротицизма к его долларизации.
Дали сказал: «Я ничем не отличаюсь от сумасшедшего, кроме одного: я не сошёл с ума».
Сойти с ума ему не дала его жена Гала.
Будучи беспримерно бдительной и алчной повелительницей, она завладела телом и душой, талантом и бабками Сальвадора Дали.
Гала была оптимальной выдвиженкой социума, приветствующего любой лояльный жест, любую гримасу согласия, любое изъявление верности, любой знак раболепия, исходящий от так называемого свободного художника.
Она была одновременно: МАДАМ И МАМАН, ШАМАН И АТАМАН.
Елена Ивановна Гомберг-Дьяконова, в лице которой французская полиция, НКВД и все остальные службы безопасности нашли достойную преемницу и продолжательницу, изнасиловала Сальвадора Дали, даже не вводя его член в своё зубастое влагалище.
«Там, где правит насилие, только насилие может спасти», — сказал Бертольд Брехт.
Сальвадор Дали был неспособен на революционное насилие даже в его самом безобидном — хулиганско-мальчишеском — проявлении.
Глядя на этого покладистого мастера, можно легко сообразить, чего стоит «культура» со всеми её «параноидально-критическими» деятелями, в сотни раз сильнее привязанными к своему эго, карьере и признанию, нежели к своим «подрывным» и «критическим» идеям и методам.
На свете нет ничего отвратительнее, чем подавление собственных взрывных эмоций, избавляющих человека от социальных оков.
Своим примерным поведением с работодателями и культ-начальниками, своим угождением медиальным требованиям и своим тошнотворным публичным приличием в мире абсолютной бесчестности авангардистские бобики продемонстрировали такое презрение к культуре и мышлению, которое не снилось даже самым отъявленным фашистам, уркаганам и гэпэушникам.
Сперва Дали называл своим отцом Зигмунда Фрейда, потом Вернера Гейзенберга, но на деле он был творением двух генералиссимусов, тёршихся друг о друга зловонными жопами, в результате чего на свет появился блаженный гомункулус — величайший художник эпохи капиталистического смиренномудия.
Попытка Супо
В январе 1936 года Андре Бретон купил на чёрном рынке воронёный револьвер.
Он подарил его Филиппу Супо со словами: «Из него нужно выстрелить сам знаешь в кого».
Супо был атлетом и отличным стрелком.
В отличии от других сюрреалистов, он никогда не хотел вступать в коммунистическую партию.
В 1926 году Бретон отлучил Супо от движения сюрреалистов, но отношения с ним сохранил.
Супо бывал на приёмах советского посольства в Париже, где пил водку и ел икру.
Поэтому выбор пал на него.
Заручившись рекомендательным письмом от Арагона к Горькому, он поехал в Москву.
Поездка была изнурительной.
На границе советские пограничники долго допрашивали Супо.
Он сказал им: «Я еду к Максиму Горькому — величайшему из когда-либо живших писателей. Он пригласил меня на обед, где будет подаваться квашеная капуста с Соловков».
Это была шутка, но пограничники ему поверили.
В Москве Супо прямо с вокзала отправился на Малую Никитскую в бывший особняк Рябушинского, ставший резиденцией Горького.
Горького там не было — от отдыхал в Крыму.
В тот день в особняке находились: Надежда Алексеевна Пешкова по прозвищу Тимоша — вдова сына Горького, Марфа и Дарья — внучки Горького, а также Ида Авербах, жена Генриха Ягоды, наркома внутренних дел и генерального комиссара госбезопасности.
Супо пил с ними чай.
Ему очень понравилась Тимоша — восхитительная женщина с нежной кожей и глубоким голосом.
Она сказала, обращаясь к Супо: «Я хотела бы перекрасить эту комнату».
«В какой цвет?» — спросил Супо.
«В зеленовато-охристый, как ваши глаза, месье Супо».
Ида Авербах смотрела на Супо искоса.
Она сразу почуяла неладное.
Она была заместителем прокурора города Москвы.
Вскоре она попрощалась и уехала.
Наступил вечер, глубокие сумерки.
Внучки Горького были уложены в постель.
Супо и Тимоша остались одни и почувствовали, что им хорошо, но может быть ещё лучше, если не будут церемониться.
Они поцеловались взасос, скинули одежду и, обнявшись, отправились в тимошину комнату.
Их секс был безупречен, так что им даже не верилось.
Некоторое время они лежали в забытьи.