Александр Бренер – Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования (страница 2)
Ха!
Ну а сейчас Джанкарло и Елена уже старички, их журнал стух и выглядит как глянцевое ископаемое.
Okay?
Но я рассказываю о событиях 1997 года, когда Полити и Flash Art были ещё в самом соку.
Capisci?
В тот момент я только-только вышел из голландской тюрьмы, где отбывал смехотворный срок за зелёненький знак доллара, начертанный мной в амстердамском музее на картине Казимира Малевича.
Я всегда был дурачком, а Малевич — Дураком с большой буквицы, вот мы и встретились в Стеделейкмюсеуме.
Моё дурачество вызвало глуховатый шурум-бурум и трескотню в мире арт-бизнеса.
Ну и вот: делец Полити по горячим следам моего хулиганства устроил в своём журнальчике обсуждение этого святотатственного посягательства на супрематический шедевр.
Разумеется, делал он это не ради меня, а во благо своего журнальчика — ну и для собственного удовольствия.
Он получил кучу писем по этому поводу — главным образом, разумеется, обличающих и негодующих, но ему нравилась шумиха, он вовсю пиарился и оттягивался.
Хей!
Вообще, он был спекулянт, ловкач и первостатейный помпадур — маленького роста крепыш, с искусственным загаром, в дизайнерском тряпье.
Ну а мы с моей Барбарой находились тогда в Италии в крайне бедственном положении: негде было приткнуться и потрахаться, в карманах звенела одна голимая медь.
Короче, я узнал телефон Полити и позвонил, надеясь всучить ему один из наших лубков и заработать копейки на пирожки с моцареллой и помидорами — моё любимое лакомство.
После некоторого телефонного колебания Полити любезно пригласил нас на обед.
О-ла-ла!
Поднявшись в грузовом старомодном лифте, будто это происходило на Манхэттене, мы оказались в большой комнате с баром, длинным обеденным столом и всякими картинками и картонками.
Там были вещи Сая Туомбли, Алигьеро Боэтти, Энцо Кукки, рисунок Уорхола, литография Джаспера Джонса, поздний де Кирико, акварель Франческо Клементе, ну и так далее.
Stupid white man!
В комнате присутствовала ещё какая-то пара барышников и забавный мужик с лицом Оцеолы, атамана семинолов, — куратор по имени Джачинто ди Пьетрантонио.
Вах!
Служанка из Азии подала спагетти с ракушками, а потом вегетарианское блюдо из овощей — довольно вкусное.
Они беседовали, не очень-то обращая внимание на нас с Барбарой, но у меня и так взмокли подмышки от ужаса.
Наконец все встали из-за стола и рассредоточились: опс!
И вот тут-то я и узрел творение Пьера Клоссовски, висевшее не на одной из стен, как прочие картины в комнате, а в узком простенке, ведущем в какое-то другое помещение.
Это был большой карандашный рисунок— метра два в высоту и примерно полметра в ширину.
Он был под стеклом, в рамке из дерева.
Я замер в остолбенении — поистине обалдел: дзинь!
Цветовая палитра рисунка была серовато-охристой, приглушённой, выпукло-растворяющейся.
А изображалась там голая женщина с дивными удлинёнными конечностями и отстранённым ликом андрогина-соблазнителя, с чудесными мальчишескими бёдрами, маленькими восхитительными персями и шевелящимися волосами, собранными в древний средиземноморский пучок.
Донг!
А меж её ног — какое-то крошечное существо мужского пола в гусарском мундирчике.
Эх!
Этот лилипут-гулливер задрал голову и впился глазёнками в промежность чудесной великанши, дрейфующей в обворожительном танцевальном движении.
Однако слова не могут передать это произведение: не зря сам Клоссовски перестал писать литературные опусы, вплотную занявшись рисованием: язык видения устроен иначе, чем словарь, отсохни у меня язык.
Понимаете?
Вот такой это был рисуночек: настоящее эротическое, приапическое, восчувственное, нездешнее, химерическое, обольстительное наваждение, позволившее мне враз позабыть о Полити, Контовой и всей их подлой обеденной церемонии.
Упс!
Не изображение, а взрывная волна, выкинувшая меня из ползучей реальности буржуйского местожительства в колоссальное клоссовское воображение, оказавшееся совершенно мне сродственным.
И скажу с прицелом на дальнейшее: эта вещь Клоссовски, как и всё его изобразительное творчество, была не просто рисунком, картиной, tableau или композицией, а чем-то совершенно иным: фантазмом, воплощённым в симулякр: грёзой, видением, тенью, миражом и галлюцинацией, материально зафиксированными.
Одним словом: ДЕМОНОЛОГИЯ.
И как всякое волшебство, эта штука неустанно трансформировалась в моём восприятии в разнообразные формы тревожного блаженства и похотливого томления: в телесный трепет и душевную ажитацию, в давнишнее узнавание и оргиастическую взволнованность.
Уй!
А также в фетишистское преклонение.
Ай!
Прямо перед моими очесами — зенками законченного дурака, случайно оказавшегося в доме Джанкарло Полити, бизнесмена, издателя, автора и редактора, — разворачивалась феерическая мистерия иномирия.
Эгх!
И вот ещё что (чуть ли не самое главное): на этом рисунке возникала и маячила моя собственная интимнейшая и сокровеннейшая фантазия — в образе этой грандиозной танцующей женщины.
Si.
И я сам тут торчал — в образе лилипута-созерцателя-её-вагины.
Да!
На стене у Полити висело невиданное сокровище, диво дивное, прелесть прелестная, сверхфеномен среди недофеноменов — подлинная реальность и невидальщина.
Короче: симулякр моего вожделения.
Колотун, охвативший мои члены перед этим творением, предательски сотрясал меня весь тот день, так что я поистине превратился в тварь дрожащую, в каналью заколдованную, в блядь обречённую.
Ух!
С тех пор Пьер Клоссовски — мой сутенёр.
Второе. Миланская эйфория
Это не было моим первым знакомством с рисунками мономаньяка, как Клоссовски сам себя величал.
Впервые я увидел его изображения в Вене — не оригиналы, но репродукции.
В Сецессионе в 1995 году была его выставка, и они напечатали каталог, чуваки.
А я оказался в Вене сразу после голландской тюрьмы и наткнулся на тот каталог уж не помню где.
Смак!
Удивительно было рассматривать это собрание графических анахронизмов, где странный эротический жест беззаконно упразднял эстетический трындёж, где рисунок действовал как подрывное устройство по выбросу из реальности — в мир обсессивного и загадочного желания.