Александр Борозняк – Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века (страница 58)

Новая версия выставки, ее обретения и утраты, отразившие реальные противоречия общественного сознания ФРГ, вызвали в прессе не только одобрение. Раздавались голоса несогласия с ее концепцией, носившей в себе определенные признаки политического и научного компромисса. «Некоторые из присутствующих историков, — по словам «Süddeutsche Zeitung», — сожалели о том, что выставка утратила остроту»[981]. В печати раздавались упреки в том, что в выставочных залах явно недостает «сильнейшего выразительного средства» — документальных фотографий[982]. Высказывались сожаления по поводу исчезновения раздела о пути 6-й армии к Сталинграду. Наиболее последовательным критиком экспозиции выступил Ханнес Геер, многие упреки которого, безусловно, были справедливы. Но все же трудно согласиться с его радикальными выводами об «обезвреженной выставке», «безоговорочной капитуляции» ее организаторов и даже об «исчезновении преступников»[983].

Выставка в ее второй версии действовала с ноября 2001 по март 2004 г. и была показана в 11 немецких городах. Обновленную экспозицию посетили более 400 тысяч человек. В конце января 2004 г. материалы выставки вернулись в Гамбург — к месту, где начинался ее путь. День 29 марта стал последним в ее истории. Руководители проекта приняли решение о том, что экспозиция выполнила свою задачу. Ян Филипп Реетсма сказал, выступая в этот день: «Неопровержим вывод о том, что без первой выставки тема преступлений вермахта не могла бы оказаться в центре общественного внимания и что без второй выставки это внимание не удалось бы удержать на прежнем уровне… Результатом стало то, что решительно изменился сам подход к теме преступлений вермахта и стал невозможным возврат к прежним стереотипам»[984]. Отмечая различия в восприятии первой и второй версий выставки, Ганс-Ульрих Тамер задал резонный вопрос: «Объясняются ли эти перемены только изменением способа презентации при полном сохранении ее концепции или же феноменальным воздействием первой выставки на ситуацию в сфере культуры памяти?»[985]. Очевидно, что решающее значение приобрело именно второе обстоятельство.

Вдумчивые наблюдатели констатировали пороговое значение эволюции восприятия первого и второго вариантов выставки. По мнению Михаэля Йейсмана, выставка стала «хронометром, отмеряющим время в двух часовых поясах»: сначала «в такт уходящего времени старой Федеративной Республики», а затем в ту пору, когда «начали намечаться контуры нового самосознания»[986].

«Дискуссия о выставке и ее тематике, — уверен Клаус Науман, — обозначила четкую историко-политическую грань в процессе перехода от “старой” к “новой” Федеративной Республике»[987].

Дебаты о «войне на Востоке», оказавшись на перекрестке противотоков общественного мнения, в эпицентре напряженных поисков новой национальной идентичности, уже стали фактом германской историографии и германского исторического сознания. «Устроителям выставки удалось то, — констатировал Ульрих Герберт, — чего не сумели добиться мы, профессиональные историки, а именно: развернуть широкие дебаты о германской войне на Востоке»[988]. Организаторы выставки смогли, отметил Норберт Фрай, «сдвинуть с места процесс рефлексии, касающейся легенды о чистом вермахте», что «вплоть до настоящего времени не удавалось сделать научным исследованиям». Для этого потребовались «известные формы драматизации, если хотите, и некоторого огрубления материала». Как и прежде, подчеркнул ученый, «импульсы для широких публичных дискуссий, как правило, исходили не от исторической науки»[989].

Выставка явилась неотъемлемой частью современной духовной жизни Федеративной Республики Германия. Предлагаемый образ «войны на Востоке», оказавшись в эпицентре напряженных поисков новой национальной идентичности, стал фактом германской историографии и германского исторического сознания.

Под прямым воздействием дебатов о выставке в течение последнего десятилетия в ФРГ заметно интенсифицировались научные исследования по проблематике преступлений вермахта на оккупированных территориях СССР. Выставка стала, по оценке Яна Филиппа Реемтсмы, «индикатором того, чем должна и может стать история современности в конце XX и в начале XXI века»[990].

Научный сотрудник Института современной истории в Мюнхене профессор Кристиан Хартман принадлежал к числу убежденных оппонентов выставки, не разделяя, впрочем, крайних оценок некоторых своих коллег. Признавая принципиальную важность поднятой в прессе «волны дискуссий и конференций, трактатов и писем читателей, репортажей и воспоминаний», он считал, что экспозиция отличается излишней плакатной публицистичностью. Историк, безусловно, разделял ту точку зрения, что вермахт действовал «под знаком античеловеческой идеологии и последовательного отказа от правовых норм», но он задавал непростой вопрос: если говорить о вермахте как о преступной организации, то «в какой степени этот вывод относится к миллионам военнослужащих вермахта» или же он применим лишь «к узкому кругу генералов и штабных офицеров»? Хартман выступал против «легкомысленных и чересчур обобщенных» суждений и требовал «дифференцированного подхода» к злодеяниям немецкой армии на оккупированных территориях СССР[991].

Плодом нелегких размышлений автора и его тщательных архивных изысканий явился изданный в 2009 г. фундаментальный труд «Вермахт на войне на Востоке. Фронт и тыл в 1941–1942 гг.»[992]. Стремясь преодолеть «дефицит широких эмпирических исследований» о роли вермахта в военных преступлениях[993], Хартман проследил путь пяти германских дивизий в составе группы армий «Центр»: от Белостока, Бреста, Львова и Киева вплоть до центрального участка советско-германского фронта, до линии Орел — Курск. Это были соединения, существенно различавшиеся по технической оснащенности, выучке личного состава, поставленным боевым задачам, наличию резервных частей и т. д. В их числе — элитная 4-я танковая дивизия, две пехотных дивизии — 45-я (привилегированная) и 296-я (недостаточно вооруженная), а также 221-я охранная дивизия, сформированная преимущественно из бывших полицейских, и равное по численности дивизии 580-е тыловое соединение, которому были подчинены комендатуры прифронтовой полосы. Общая численность этих пяти формирований — около 60 тысяч солдат и офицеров.

Для Хартмана нет сомнения в том, что германские вооруженные силы «стали сообщниками нацистского режима», что «без них были бы невозможны войны Гитлера — самые кровавые в мировой истории»[994]. Ученый подчеркивает: целью нацистов являлись «эксплуатация, порабощение и уничтожение советского общества, создание стратегически-экономического мирового господства “великогерманского рейха”, уничтожение “идеологических врагов” — еврейства и большевизма»[995]. Но как быть со столь важной для историка проблемой дифференцированного подхода к участию солдат и офицеров вермахта в военных преступлениях? Предельно добросовестное, скрупулезное изучение Хартманом тысяч документов — приказов, боевых донесений, писем военнослужащих — показало, что личный состав всех пяти соединений действовал в непрерывном и самом тесном взаимодействии с СС, СД, полицейскими батальонами, полевой жандармерией, гестапо и айнзацгруппами. Неопровержимо доказано участие солдат и офицеров в карательных «антипартизанских акциях», в организации голода сельских и городских жителей, в истреблении еврейского населения, в охоте за людьми с целью их угона в Германию… Чего стоят, например, выдержки из приказов по 4-й танковой дивизии: «Страх перед немцами должен пробирать население до костей»; «Германский солдат должен сражаться. Для работы есть достаточное количество русских»; «Никакой жалости по отношению к гражданскому населению, к каждому подозреваемому! Будь жестоким, стреляй в него, прежде чем он убьет твоих товарищей!»[996]. Главный вывод автора книги: «Пять соединений, действия которых находятся в центре исследования, ответственны за совершенные преступления», между ними нет «никаких заметных различий». И здесь не могут помочь никакие ссылки на «необходимость исполнения приказов». «Никто не нуждается уже в том, — резюмирует Хартман, — чтобы разоблачать миф о “чистом” вермахте, вина которого столь очевидна и впечатляюща, что любые дискуссии на эту тему бессмысленны»[997].

«Приказ о комиссарах» (официальное название: «Директивы об особом обращении с политкомиссарами») был издан верховным командованием вермахта за две недели до начала войны, 6 июня 1941 г. В приказе было недвусмысленно сказано, что советские политработники «не должны рассматриваться в качестве военнопленных», что их следует «незамедлительно, с максимальной строгостью» подвергнуть «особому обращению по приказу офицера». Особо подчеркивалось, что по отношению к комиссарам «невозможно применять соображения международно-правового характера». Нацистский документ был лицензией на безнаказанные убийства и одновременно инструкцией по их осуществлению. Разработка приказа была послушно-криминальным ответом высших военачальников вермахта на установки Гитлера, изложенные в выступлениях перед генералами 30 марта и 6 мая 1941 г. Гитлер требовал от своих подчиненных: уже в начале войны против СССР «преодолеть любые предрассудки», «уничтожить комиссаров и коммунистическую интеллигенцию».