Александр Борозняк – Жестокая память. Нацистский рейх в восприятии немцев второй половины XX и начала XXI века (страница 20)
Карл Ясперс (в 1966 г. ему исполнилось 83 года) ощущал себя, как он писал в январе 1966 г. Ханне Арендт, «в высшей степени подавленным». Но в нем все более и более крепла уверенность выступить с «последней политической публикацией», в которой он «до конца», «как никогда определенно и как никогда резко выскажется о Федеративной Республике»[341]. Ученый стремился не только обнажить корни зла, но и обратиться не к политикам, а к народу.
В мае 1966 г. «Der Spiegel» опубликовал фрагменты подготовленной книги,
Убежденный сторонник западной цивилизации, Ясперс обличал (не менее, пожалуй, резко, чем левые политики) ее пороки, среди них, по его мнению, основной: ее порождением стал Третий рейх — воплощение «утраты человечности», криминальный режим, с которым человечество «не имеет права сосуществовать на земле»[343].
«Такого Ясперса мы еще не слышали», — констатировал, разделяя выводы автора, философ Юрген Хабермас. Однако преобладали характеристики противоположного свойства. Историк Клаус Хильдебранд назвал книгу «гиперкритической». Газеты консервативной ориентации утверждали, что граждане ФРГ имеют дело с «суждениями политического эксцентрика, проживающего к тому же за границей». Автора обвиняли в «агрессивности», «поверхностности» и «некомпетентности», его зачастую называли «неудобным господином Ясперсом». Всемирно известный мыслитель, заключает его биограф, предельно быстро проделал путь «от
Громадную опасность для граждан ФРГ, для которых на первом плане стоит их материальное благополучие, представляет, по убеждению Ясперса, «вакуум политического сознания», который «до сих пор заполняется лишь ложью и самообманом»[345], забвением прошлого, страхом перед полной правдой о времени гитлеровской диктатуры. «Как показывает опыт последних двадцати лет, — был уверен ученый, — немцы не стали другими, несмотря на все ожидания и надежды, которые мы питали в 1945 году»[346]. В Западной Германии не была выполнена «нравственно-политическая задача основать новое государство», вина за это «лежит частично на демократическом обществе, члены которого предают сами себя, так как не понимают смысла республиканской свободы, не готовы на жертвы и не имеют смелости пойти на все ради свободы»[347].
«Народ, — писал Ясперс, — созревает для демократии в процессе собственной политической активности. Поэтому предпосылкой демократии является понимание народом необходимости его широкого участия в политической жизни и его действительное участие в ней». Немецкий философ был сторонником того, «чтобы свобода и политическая воля решительно вошли в сознание людей»[348].
Ясперс убедительно опровергал доводы своих оппонентов, обвинявших его в антипатриотизме: «Нам говорят: нельзя ущемлять гордость нации, нельзя подавлять народ постоянными напоминаниями о печальных фактах. Нет, нужна только полная правда — никакого самообмана и двусмысленности»[349]. «Воля к прекращению преемственности от преступного государства» должна, по твердому убеждению Ясперса, базироваться на «коренном изменении в образе мышления», на новом историческом сознании: «Мы должны в изучении своей, немецкой истории руководствоваться новыми принципами. Изменяются не сами факты, а их оценка… Решающей становится ясность нового познания истории»[350]. Карл Ясперс был и оставался оптимистом: «Человек, если он хочет познать начала своего бытия и жить, не имеет права отчаиваться… Не исключено, что человек в конце концов одержит победу над антиразумом в себе самом». Надежда на это не исчезнет, считал Ясперс, «пока есть люди, способные мыслить, понимать и ставить цели, пока молодежь отваживается думать независимо и пока она способна на благородные порывы»[351].
Главная заслуга Ясперса, по определению редактора журнала «Der Spiegel» Рудольфа Аугштайна, состояла в следующем: он решился «сказать людям о том, что политическое действие может стать одновременно и моральным действием». Он причислял себя к представителям «другой Германии», разделяющим его кредо: «Политика не может стать осмысленной, если профессиональные политики рассматривают ее как сферу своего монопольного влияния»[352].
Точная оценка значимости книги «Куда движется ФРГ?» была дана Михаилом Гефтером, который именует ее автора «бескорыстным Ясперсом», сравнивая его с Андреем Сахаровым. Труд немецкого философа — это «искра пробуждения и воспоминания», это «призыв защитить правовое общество от опасностей, гнездящихся внутри него самого». Гефтер был уверен в существовании «Мира Ясперса и Сахарова, архитектоника которого в огромной степени зависит от того, удастся ли людям и их сообществам вписать в нее исконные и вовсе свежие проблемы межчеловеческих притяжений и не отменяемых до конца отталкиваний»[353].
Тревогой за будущее пронизаны широко известные в ФРГ эссе «Что означает “извлечение уроков из прошлого”» и «Воспитание после Освенцима». Эти составляющие единый комплекс и многократно издававшиеся тексты первоначально возникли как радиовыступления Теодора Адорно — философа, социолога, культуролога, музыковеда, одного из создателей — наряду с Максом Хоркхаймером и Гербертом Маркузе — Франкфуртского института социальных исследований. В 1934 г. Адорно был вынужден эмигрировать, работал во время войны в США, оказав немалое влияние на американскую социологическую и политологическую науку. В 1949 г. он вернулся на родину, был профессором Франкфуртского университета, директором воссозданного Института социальных исследований[355].
Ученый ясно видел опасность того, что в ФРГ существует «тенденция бессознательной, а также не такой уж бессознательной защиты от чувства вины». Он именовал это «тенденцией, скрывающейся за гладким фасадом повседневности»: «под прошлым хотят подвести черту и по возможности стереть его из памяти»[356]. Вопреки стереотипам, сложившимся в ходе «экономического чуда», он предостерегал от «пустого и холодного забвения», от «суетливых попыток при помощи встречных обвинений освободить себя от мук совести»[357]. Адорно ясно видел роковую опасность того, что в обстановке холодной войны «задним числом оправдывается нападение Гитлера на Советский Союз». Предупреждая об опасности существования «объективных общественных предпосылок, из которых фашизм произрос», он страстно и убедительно выступал за то, чтобы «преодолеть сами причины событий прошлого»[358].
В эссе «Воспитание после Освенцима» рассматривались узлы сплетения социальных и психологических обстоятельств, которые формируют «авторитарную личность» и превращают человека в слепого приверженца диктатуры, в преступника. Никто из живущих, утверждал исследователь, не может отмахнуться от реалий фашизма как «от некоего поверхностного феномена, некоего отклонения от хода истории, каковое можно вообще не принимать во внимание перед лицом великих прогрессивных тенденций, просвещения и якобы все возрастающего гуманизма». Откат к варварству национал-социализма, возможность повторения такого отката являются «выражением чрезвычайно мощной общественной тенденции», у «бесчеловечности большое будущее»[359].
В ФРГ гитлеровская диктатура обычно ассоциируется со злодеяниями, совершенными против еврейского населения. Адорно высказал свое суждение: «Беда в том, что многие люди склонны воспринимать Освенцим только как символ антисемитизма, а не как преступление против всего человечества, против каждого человека, будь то француз, цыган, поляк, русский, немец, индеец»[360].
Иммануил Кант сформулировал общеобязательный принцип, которым должны руководствоваться люди независимо от их происхождения и положения. «Существует только один категорический императив: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»[361]. Вслед за Кантом Теодор Адорно указывает на мировую потребность нравственного порядка, нравственного суда, на настоятельную необходимость борьбы против первопричин зла, недопущения его повторения. Теодор Адорно следующим образом излагает современный категорический императив: «предотвратить возвращение Освенцима», создать «духовный, культурный и общественный климат, способный не допустить повторения, то есть климат, в котором мотивы, приведшие к ужасу Освенцима, хотя бы в какой-то степени будут осознаны»[362]. В центре суждений Адорно постоянно находится проблема противоречий в формировании чувств национальной вины и национального стыда: «Механизмы самозащиты включаются только тогда, когда налицо осознание преступления… Самозащита есть знак осознаваемого стыда, здесь открывается перспектива надежды»[363].