Александр Бородыня – Зона поражения (страница 33)

— Тоже шофер?

— Нет. Директор фирмы, торгующей за рубеж. Вчера вечером ему попытались сделать операцию, но, как в подобных случаях бывает, разрезали и сразу зашили. Он безнадежен. Я изучила результаты анализов и заключение хирурга, ему осталось максимум три-четыре недели. Я помещу тебя в семисотую, она рядом. Но решай сейчас, идешь ты или нет. У меня нет времени. Если Тимофеев обратит внимание на мое длительное отсутствие, у него могут возникнуть ненужные подозрения.

Она вытянула из пачки еще одну сигарету, но не прикурила. Паша переминался с ноги на ногу. Валентина мяла нервно пальцами сигарету.

— А какая пижама? — спросил Паша.

— В полосочку! — Все-таки она вынула зажигалку и прикурила, пустила тоненькую струйку дыма над его головой. — Финская!

— Согласен, — сказал Паша. — Пойдемте, всю жизнь мечтал понежиться в модной финской пижаме на кроватке в онкологии.

Через пятнадцать минут уже вымытый, с мокрыми волосами, с которых неприятно на лицо стекала вода, Паша сидел в кресле-каталке и не шевелился в ожидании своей участи. Ему предстояло почти целый день изображать тяжелобольного, и это нагоняло на молодого журналиста, испытывающего отвращение к актерской профессии, некоторое уныние.

— Валентина Владиславовна, а карта его где? — спросила немолодая медицинская сестра, заполняющая какие-то бланки за столом.

— Я сама оформлю документы, — сказала Валентина. — Отвези его в семисотую. Ты хорошо понял меня, Мыти-щев?

— А кто доставил? — спросила сестра. — Я должна записать, кто доставил в клинику.

— Своим ходом!

— Он ваш родственник, что ли? — полюбопытствовал санитар.

— Это имеет какое-то значение для тебя?

Тон, которым Валентина разговаривала с этими людьми, насмешил Пашу, таким ее голос стал властным и строгим, начальственным. Журналист даже зажмурился, чтобы сохранить подобающее раковому больному скорбное выражение лица.

Когда большой рабочий лифт мягко причалил и распахнулись двери, Паша спросил:

— А не перебор у вас тут с кондиционерами?

— Главный говорит: от запаха настроение меняется, — отозвался молодой санитар, выкатывая кресло из лифта в коридор. — От запаха депрессивное состояние, подавленность возникают… — Он катил кресло по коридору с такой скоростью, что невозможно было разглядеть в полутьме номера палат. — Но в палатах, конечно, все равно пахнет.

Кремовые ковровые дорожки, застилающие полутемные тихие коридоры, совершенно глушили всякий звук, и, когда кресло со всего разгону влетело в раскрытую дверь палаты, протяжный голос напугал журналиста.

— Еще одного покойника привезли! — сказал немолодой человек в такой же, как и у Паши, финской светлой пижаме. Волосы больного были совершенно седыми и коротко остриженными. Он, почему-то не поднимаясь с кровати, на которой сидел, свесив ноги, протягивал широкую плоскую ладонь для рукопожатия. — Не обижайтесь! — добродушно объяснил он. — Очень ее сглазить хочется, вот мы так и говорим.

— Кого сглазить? — пожимая протянутую руку, спросил Паша.

— Смерть очень сглазить хочется! — сказал больной, ладонь у него была, как бумага, легкая и сухая. — Сергей Константинович.

— А я Павел.

«Интересно, сколько от Киева до Припяти на машине ехать? — размышлял он, устраиваясь на кровати. — Тут километров сто пятьдесят, не меньше… Все зависит от того, какая дорога и какой водитель… Наверное, Макар Иванович добрался уже…»

8

Лежа на спине и подложив руки под голову, Паша изучал палату. Ничего особенного. Никакой особенной роскоши. Четыре кровати. В головах каждой кровати кнопки: «Радио» и «Вызов сестры». Небольшой полированный стол, четыре тумбочки. Все выдержано, правда, в одном стиле без обычной аляповатости, не исключено, что в этой клинике и палаты на двенадцать человек выглядят так же. Кроме него в палате было еще три человека, но двое спали. Один под капельницей спал беспокойно, голая рука, с которой свисали тоненькие прозрачные шланги, покачивалась, и казалось, прилепленные пластырем иглы вот-вот выскочат из нее. Другой скорчился на своей кровати, закутавшись с головой, и с виду даже не дышал, Паша так и не увидел его лица.

Санитар оказался прав, несмотря на бесшумную циркуляцию воздуха в палате все-таки пахло. Все время впитываемый мощными кондиционерами запах мочи и запах лекарств возрождался, еще не иссякнув, запах был неприятный.

Третий больной, просидев на своей кровати, наверное, час, с трудом поднялся и, отодвинув штору, встал у окна. Какое-то время Паша смотрел на его спину, одетую в мягкую пижамную куртку. Этот больной явно не испытывал острой боли, но даже в движении спины, в том, как он поглаживал ладонью седой ежик на голове, в нервозном дыхании читался страх.

— Сергей Константинович, а обедать сюда принесут или нужно куда-то в столовую идти? — спросил Паша.

— Это как хотите… — Он не обернулся даже. — Тут не строго. Нажмите кнопку, и сестра принесет сюда. Можете в столовую сходить, это в конце коридора.

— А курить где можно здесь?

— Лучше на лестнице. Там, — он показал рукой почему-то на капельницу, — больные курят там, рядом с телефонами…

Почему-то припоминая полуразрушенный дымящийся Грозный, где мертвые тела лежали прямо на улицах, а голодные дети меняли краденые боеприпасы на хлебные крошки, Паша поразился, что думает о войне с тоской, так, будто все это происходило очень давно, лет десять-пятнадцать назад, воспоминание было отдаленным и нестрашным.

«Оказывается, запах гари лучше, чем запах лекарств! — размышлял он, выстраивая возможную будущую статью. — Грохот бомбежки, когда к нему немного привыкнешь, значительно спокойнее, чем тишина онкологических коридоров, к тишине привыкнуть невозможно. Наверное, только в России каждые несколько месяцев умирает от рака народу больше, чем погибло в Чечне!

Хотя нужно будет проверить цифры, но точно же больше. Каждая третья смерть наступает от рака, это-то общеизвестно».

Он поискал глазами вокруг, сам не понимая, чего хочет, потом сообразил, что ищет авторучку и бумагу, разозлился на себя и вышел в коридор. Телефоны-автоматы размещались на стене большого лифтового холла, за автоматами была стеклянная узкая дверь, ведущая на лестницу. За дверью окно. Рядом с окном стояли большая пепельница, плевательница на черной железной ноге и такая же плевательница, полная каких-то неприятных кровавых сгустков. На белом узком подоконнике лежала пачка американских сигарет, на пачке коробок спичек.

В лифтовом холле никого. Паша взял сигарету, закурил, затянулся, выглянул в окно. Клиника стояла на возвышенности, и из окна открывался вид на новостройки. Кубы и квадраты совершенно одинаковых домов — безобразная сухая геометрия. Справа было видно шоссе. Летели на большой скорости цветные цепочки машин.

Докурив сигарету до фильтра, он вынул следующую, очень не хотелось возвращаться в палату. Какой-то трясущийся старичок опустил монетку в щель автомата и набирал номер. Кнопка лифта мигнула, бесшумно разъехались узкие двери. Вышла женщина в белом медицинском халате. В руках ее были завернутые в целлофан шикарные розы. У медицинской сестры было узкое бледное лицо, в ушах золотые треугольнички. Немолодое лицо, лет сорок пять, наверное, пятьдесят ей, отметил Паша. Морщинки замазаны, а губы, похоже, помадой совсем и не трогала, если только чуть-чуть. Затушив только что прикуренную сигарету, он проследил за женщиной. Чутье не обмануло. Встав в конце коридора, он увидел, как бесшумно она прошла до 707, скрылась за дверью, оставила цветы и тут же вышла.

Он вернулся в палату и прилег на койку, попытался сосредоточиться на своей воображаемой болезни.

— Зачем вы здесь? — все так же стоя у окна и не оборачиваясь, спросил больной. — Вы же здоровы!

— Почему вы так решили, Сергей Константинович?

— Видно!

— Что же видно?

— Вы слишком любопытны, и это видно. — Он говорил медленно, делая огромные промежутки между словами. — Человек может быть совершенно спокоен, может нервничать, смеяться… Впрочем, это не мое дело. — Он повернулся и присел на своей кровати лицом к Паше. — Когда у вас операция?

— Еще не назначили!

— А меня сегодня будут резать! Разрежут, сразу зашьют и ничего не скажут. Но не это страшно. — Голос больного стал каким-то неприятным, влажным. — Страшно то, что через три дня выпишут домой, — и он уточнил: — Выпишут домой умирать!

Солнце светило прямо в окно, и палата, наполненная его прямыми лучами, казалась белой. Стало жарко. Лежа на спине, Паша расслабился. На лице он ощущал ток воздуха, и через какое-то время стал улавливать еле различимое гудение кондиционеров… Он очень долго лежал, не меняя положения. Ему было страшно, и следовало отдать себе ясный отчет в этом. Хотелось бежать отсюда.

9

Когда он заснул, как вообще это получилось, Паша не понял, сохранились только какие-то смутные воспоминания об уколе. Склонившееся сверху лицо, белая шапочка, и блаженное тепло, тугой волной раскатившееся по телу. Может быть, ему по ошибке сделали чужой укол, может быть, это Валентина Владиславовна распорядилась, желая облегчить жизнь журналисту, хотя маловероятно, депутатская жена вряд ли пошла бы на такой риск.

«Может быть, меня засекли… и таким образом нейтрализовали? — Голова кружилась, и присесть на кровати удалось только с четвертой попытки. — Опознали по портрету в приемном покое, или эта, с цветами?.. Она же видела меня, когда вышла из семьсот седьмой. Что они мне вкололи? Лучше буду думать, что это ошибка…»