Александр Бородыня – Зона поражения (страница 29)
— Конечно. Я ждала вашего звонка!
— Зоя, давайте встретимся завтра.
— Почему завтра?
— Потому что я еще в Москве.
— Хорошо. Давайте завтра.
— Вы свободны утром?
— Свободна.
— Где бы лучше? Давайте на Крещатике возле почтамта. В десять утра.
Дмитриев не мог видеть ее улыбки, но почему-то подумал, что она улыбнулась. Вероятно, все гости города назначали свидание на Крещатике возле почтамта. С каких это пор он стал гостем города?
— Хорошо, — сказала она. — Я приду. В десять на Крещатике. Только не забудьте, вы обещали мне хороший ресторан.
2
Полученные и распечатанные материалы остались в кейсе Паши, и Дмитриев вынужден был разбудить молодого журналиста, с такой легкостью отключившегося в самолетном кресле. Паша вынул листки, защелкнул замочки кейса, убрал его и снова откинулся на своем сиденье. Рассказанная по дороге в аэропорт история киевских злоключений Дмитриева почему-то вызвала у него приступ сонливости. Еще при оформлении билетов Паша неприлично зевал.
«Может быть, он ждет, что приснится? — размышлял Дмитриев, уже погружаясь в чтение. — Вся интуиция во сне? Изучил тему, и на боковую, а проснулся — статья уже в голове, готова от заглавной буквы до последней точечки».
В самолете мало кто спал. В иллюминаторе чернота, вокруг негромкие голоса, шуршание газет, неприятное чавканье. Дмитриев, читая, шевелил губами. Нужно было сосредоточиться.
«Тимофеев Александр Алексеевич, родился в Киеве 2 апреля 1955 года. В 1976 году окончил второй медицинский институт. Специализация- хирургия. С 1977 по 1982 год работал в онкологическом центре в Москве. В 1983–1984 годах он становится одним из организаторов МОЦ (Малого онкологического центра). Тимофеев был первым главврачом центра.
Клиника быстро строилась, ее материально поддерживают как Россия, так и Украина. В 1990 году государственное финансирование центра было полностью прекращено, но МОЦ при поддержке независимых коммерческих структур продолжил свое строительство…
Тимофеев участвовал в нескольких международных симпозиумах. Выдвинул методику, которую посчитали недостаточно проверенной и малоэффективной. Поэтому международный авторитет МОЦ упал. Упали и доходы. В 1985 году после смерти больного, имевшего влиятельных родственников, А. А. Тимофеев был в судебном порядке на пять лет лишен права врачебной практики, после чего не покинул МОЦ, а занял там же место директора. В 1990 году, восстановившись как главный врач, сохранил и директорскую должность. Громкое уголовное дело привело к потере всякой высокой поддержки, и в последние годы клиника строилась на собственные деньги. Основной доход клинике приносят больные из-за рубежа. Украинцев МОЦ принимает практически бесплатно».
Самолет шел уже на посадку. Внизу под иллюминатором Макар Иванович увидел желтые прямые линии посадочных полос, которые казались тоненькими-тоненькими ниточками. И на этих ниточках висела, раскачиваясь, огромная, непроглядная киевская ночь.
«Определенно, этот Тимофеев остро нуждается в деньгах. — Макар Иванович осторожно потряс за плечо
Пашу, тот засопел и попробовал перевернуться на бок. — Тут не перепутаешь. Главное- деньги. Большие деньги. Нужно понять, какая связь между тем, что ему нужны деньги, случаями эвтаназии и радиоактивным мертвецом, похороненным вместо другого человека. Нужно найти логику во всей этой чертовщине. Главный мотив, кажется, понятен».
— Граждане пассажиры! — раздался усиленный репродуктором голос стюардессы. — Наш самолет, совершающий рейс «Москва — Киев», идет на посадку. Просьба пристегнуть ремни. Московское время 22 часа 20 минут.
«Мог бы и сегодня с ней встретиться, — подумал Дмитриев, опять пихая в плечо молодого коллегу. — И гостиницу не забронировал, дурак. Теперь придется маму среди ночи разбудить».
3
Очень громко тикали стенные часы. Звук, знакомый с детства. Будто никуда и не уезжал: звонкое частое потрескивание, щелчок — раньше на этом месте часы отмечали протяжным звоном час, снова потрескивание. Казалось, что, и не открывая глаз, он видел медный медленный маятник. Солнце, проходящее сквозь штору, согревало лицо. Проснувшись, Макар Иванович долго лежал в ожидании, когда подойдет мать. Ночью, вломившись, он просил ее разбудить не позднее восьми часов, и теперь ему было почему-то неловко. Нужно все-таки было позвонить домой, хотя бы уже отсюда по междугородке. Обидятся же. И правильно сделают, что обидятся. Подобных шуточек с автоответчиком он еще ни разу себе не позволял. Наверное, жена уже звонила. Впрочем, не в ее привычках его разыскивать.
Мать ушла, не разбудив. Он понял это не сразу, а когда понял и присел на постели, разглядывая часы, почти испугался. Почему?
Было без пяти минут десять. На столе лежала записка.
«Должна была уйти раньше. Будить не стала, извини. Я надеюсь, ты сам вовремя проснешься. В холодильнике котлеты. Больше ничего нет. Покорми своего товарища, а то он такой тощенький, страшно смотреть. Буду поздно вечером. Надеюсь, еще увидимся. Мама»
Паша спал на кухне. Его босые ноги свешивались с полосатого желтого матраса и почти касались пальцами линолеума.
— Подъем, тощенький!
Когда Макар Иванович сдернул с него одеяло, молодой журналист закричал, замахал руками и чуть не свалился с раскладушки. Он сел, недовольно потирая глаза.
— Почему тощенький? — спросил он, одарив Дмитриева мутным взглядом. — Хотя верно! — Не вставая с раскладушки, он попытался сделать несколько легких гимнастических упражнений. — Поесть никогда не мешает. Со вчерашнего утра, представляете, ничего не жрал.
Постояв под ледяным душем и жестоко растерев тело махровым полотенцем — он поступал так последние два года, с тех пор как пришлось отказаться от кофе, — Макар Иванович быстро оделся. Судя по звуку, на плите уже закипал чайник.
— Тут котлеты в холодильнике! Можно, я одну возьму?
Пиджак висел в шкафу на плечиках, Дмитриев не стал его вынимать, только вытащил булавку-дозиметр. Паша стоял перед распахнутым холодильником, из которого на него шел пар. Дмитриев протянул руку с булавкой к белой ледяной шубе. Легкий треск сразу испортил настроение.
— В городе что-нибудь перекусим! — сказал он. — А пока чайку попьем. — Он поднес дозиметр к хлебнице, щелчки смолкли. — С хлебушком!
До назначенной встречи оставалось около сорока минут.
Макар Иванович рассчитал, что, хотя в Киеве все близко и по московским меркам почтамт совсем рядом, на дорогу все-таки уйдет время. Он прихлебывал слишком горячий чай и пытался сообразить, каким поручением нагрузить пока Пашу. С собой его брать он никак не собирался. Оставив недопитую чашку на кухонном столе, он быстро переоделся и, уже надевая плащ, приказал:
— Поедешь в клинику. Посмотришь.
Паша сидел на табуретке посреди кухни и смотрел на него — скорбно-ироническая фигура, подпирающая подбородок рукой, в глазах молодого журналиста была скука.
— Посмотрю! — сказал он. — Но только вы конкретизируйте задачу, на что именно я должен там посмотреть!
Пощелкивали неприятно часы, этот звук опять напоминал чем-то звук счетчика. Дмитриев вернулся в комнату. На столе, на телефонном аппарате лежало солнце. Трубка оказалась теплой. По памяти, не вынимая записной книжки, он набрал номер. Глядя на постную рожу молодого журналиста, на свисающий с неприбранной раскладушки полосатый матрас, он вдруг понял, что нужно делать. Проснулся бы вовремя, сразу бы сообразил, а теперь непонятно. Если Валентины нет на месте, придется Паше смотреть дома телевизор.
Громкий гудок оборвался, в микрофоне загудело, это включился факс.
«Должна она быть на месте, — подумал Дмитриев, отодвигая штору и разглядывая яркую живую улицу. — Рабочее же время!»
— Валентина Владиславовна? — спросил он наудачу.
— Макар?
— Я в Киеве. У меня к тебе небольшая просьба, Валя, ты не могла бы…
— Погоди, — сказала она. — Хорошо, что ты позвонил… — Было слышно, как она прикрывает ладонью трубку. — У нас тут неприятности. Ты меня слышишь, Макар Иванович? — Она почти шептала. — Приезжай. Ты можешь сейчас к нам подъехать?
— Не могу.
— Плохо! — она вздохнула. — Когда же мы увидимся? Давай вечером?
— Не знаю, Валя, смогу ли вечером, не знаю… Стоп, у меня есть идея, давай я к тебе подошлю своего мальчика. Мы вместе в Киеве. Он и соображает получше моего…
Целую минуту в трубке сохранялось молчание. Металлическая черная стрелочка на часах еще подвинулась. Он опаздывал, и это было очень неприятно. Нужно было выходить, а он не мог оборвать разговор, зашедший в тупик.
— Хорошо! — сказала Валентина. — Присылай мальчика. Что за мальчик?
— Павел Новиков. Ты, наверное, видела его репортажи.
— Видела. Присылай. Я надеюсь, вечером мы все-таки увидимся… Извини, больше не могу говорить. Когда его ждать?
— Ну, я не знаю… — Дмитриев посмотрел опять на часы. — Часа через полтора!
Желая сократить время опоздания, он выскочил из троллейбуса, кинулся бегом. Выйдя из квартиры, он даже не застегнул плаща, только продиктовал Паше адрес МОЦ и велел убрать раскладушку. Верхняя пуговица так и осталась незастегнутой, шарф сбился, и горло обдавало приятным ветерком. Проскочив подземный переход, Макар Иванович, с трудом переводя дыхание, приостановился, глянул вверх и понял, что не зря бежал. Сцена знакомства повторилась в деталях. Он поднимался по ступенькам, подняв руку и сдавив противную говорящую булавку, а она спускалась вниз. Шикарная норковая шуба подметала грязные ступени, но, присмотревшись к лицу Зои, он теперь определил цвет глаз. Глаза были, оказывается, светло-карие, большие, это были глаза обреченного человека.