Александр Бородыня – Крепы (страница 80)

— Ты любишь меня? — шепотом в самое ухо спросил Тимур.

Поднялись и шагнули через лежащий на земле медный провод, в котором снова не было электричества, наверное, три десятка солдат. Француз поднес фитиль к основанию медного ствола. Орудие танка ударило прямо в окно, но от разрыва снаряда только мертвые в доме повскакивали со своих мест.

— Люблю! — сказала я и поняла, что вернулся голос. — Люблю!

Изба наполнилась дымом, и несколько секунд ничего нельзя было разглядеть. Потом я увидела, как трясется входная дверь и одновременно в окно пытаются пролезть несколько мертвых солдат — все вперемешку: русские, немцы в рогатых касках, французы. Зачем только? Зачем они мучают нас? Зачем они мучают нас, когда могли бы легко с нами расправиться? Для чего весь этот спектакль?

Моя голова была закреплена на стержне посредине избы, и ее могли в любую минуту просто опрокинуть на пол. В таком случае я уже ничего не увижу. Пытаясь понять, что происходит, я вглядывалась в пустое пространство над головами солдат. Когда Алан Маркович бил штыком, скидывая их, пространство это резко увеличивалось и тут же сокращалось под напором новых тел. Партизаны стреляли из глубины комнаты, Анна стояла у стены, все такая же неподвижная, бледная, а Олег подавал моему любимому мастеру какие-то шестеренки. Потом дверь упала, и на пороге завязалась кровавая рукопашная драка.

Одна из пуль подожгла дом — пламя метнулось по кровати. Анна сделала трудный шаг — схватила какую-то тряпку и попыталась сбить пламя. Красный плащ на ней вспыхнул. Анна кричала от боли. Мешая мне видеть, Тимур зачем-то сжимал мою голову в своих дрожащих ладонях. Он что-то шептал.

И тут я поняла. Наконец я разглядела за дымом и возней несчастную похоронную процессию. Магнитофон заедало, музыка звучала неровно, она накладывалась на шум сражения, но была как бы совершенно отдельной. Я поняла все, когда увидела, как пьяный мертвый полицай пытается стереть жирные капли пота с лица монтировщика сцены, а Свирид Михайлович его даже не замечает. Только капли будто подсыхают на сизых небритых щеках.

Все происходящие вовсе не было смертельной атакой, просто мертвые пришли попрощаться с живыми.

VI

Было тихо. В натянутом медном проводе гудело электричество. Провод подрагивал, как струна. Любой прикоснувшийся к нему человек моментально обратится в угольную пыль. Тонкая эта струна, со всех сторон охватывающая дом, как бы разделила пространство на две части. В одной части была похоронная процессия. Она застряла посреди улицы. Гроб поставили на землю, магнитофон выключили. Несчастный Свирид Михайлович бродил вдоль заборов, пытаясь найти источник электричества и отключить.

В доме оставались Алан Маркович и Тимур. Анну я долго не могла разглядеть и думала, что она исчезла, так же как исчезли разом солдаты всех враждующих армий, так же как исчезли танки и мотоциклетки. Анна без сознания лежала на полу вне поля моего зрения.

— Все кончено! — сказал Алан Маркович и опустился на стул, где еще минуту назад сидел Олег.

Кромвель порхнул через комнату, и маленькие лапки вцепились в плечо отца, теперь уже окончательно потерявшего своего сына.

— Мне так не кажется! — возразил Тимур. — Посмотрите… — Он дернул и оторвал обгоревшую занавеску. Прямо под окном вокруг колодца ожидали молодые люди в черных костюмах. — Не оставят они нас в покое. Вот только не пойму я, чего они ждут!

— А этот почему цел? — Присмотревшись как следует, мастер даже присвистнул от удивления: он почти что высунулся в окно, пытаясь разглядеть противного желтого лилипута, все так же гордо стоящего на черном плече робота. — Все, значит, ушли, а он остался. Интересно, как это ему удалось?!

— Фарид Владимирович — мое начальство. Остаточное явление, — очень-очень тихо проговорила Анна. Она приподнялась и, хватаясь за ножку стола, присела. — Я тоже еще не до конца умерла…

— Но почему?

У Алана Марковича были такие глаза, что, лишь на секунду встретившись с ним взглядом, я отвернулась: больно смотреть, невыносимо.

— Наверное, еще не все кончилось…

— Мелочь вообще может сохраниться! — сказала я.

— Тогда понятно!.. — Анна поднялась на ноги и, сделав два шага, рухнула на постель.

— Что понятно? — удивился Тимур. — Что вам может быть понятно?

— Ну, во-первых, понятно, отчего мне так плохо. — Обгоревший красный плащ соскользнул на пол. Анна прилегла, и лицо ее пропало в мягкой подушке. — А во-вторых, понятно, почему они поручили всю эту гадость коротышке. Большой бы уже спекся… растворился бы в пустотах… А этот…

— А этот, кажется, собирается нас всех убить!

Всхлипнул и после паузы снова заиграл посреди улицы магнитофон.

Так меня и не скинули со стола. Я легко повернула голову на стержне. Свирид Михайлович стоял по ту сторону проволоки и смотрел на роботов. Почему-то он ничего не говорил. Вероятно, он решил, что сошел с ума, и теперь пытался как-то сориентироваться в своем новом состоянии. Анна сильно захрипела, рука ее хватала воздух. Монтировщик, уловив этот звук, помотал головой, потоптался на месте и хрипло спросил, обращаясь к роботам:

— Вы чего, ребята, во дворе у меня встали? — Он помахал рукой: — Идите-идите, ребята. Нечего вам здесь. Видите, мама у меня умерла, горе у меня. Идите отсюда!

По спине Анны прокатилась волна дрожи, по подушке побежала розовая струйка пены. Ладонь зависла в воздухе над полом, ударила по доске, ударила еще раз.

Я припомнила темные глаза школьного учителя, его ровный, всегда спокойный голос. Я понимала, что именно с ним, с этим давно умершим человеком теперь столь мучительно прощается и никак не может расстаться несчастная девочка. Хороший был человек. Они, наверное, так же любили друг друга, как и мы с Тимуром.

— Тимур! — Мастер повернулся ко мне. — Тимур, — сказала я как можно спокойнее. — Они действительно вас всех поубивают, а меня сломают! Этот Фарид, этот маленький, этот желтый. Все дело в нем. Без него они не станут, без него они не решатся…

Побродив какое-то время по дому в поисках чего-нибудь подходящего — после исчезновения мира мертвых исчезло, естественно, и все оружие, — Тимур взял со стола длинный нож и, ударом ноги распахнув входную дверь, выбежал на крыльцо.

— Тимур… — всхлипнул пьяно монтировщик. — А я-то думал, ты мне приснился, парень. А ты вот он, живой, с ножичком!

— Уходите, Свирид Михайлович, — сказал Тимур и сошел с крыльца. — Они и вас не пощадят, если полезете. А так вроде вы им не очень-то нужны с вашей белой горячкой.

Никуда бы он не ушел, но слова мастера возымели неожиданное действие на остальных селян.

— Свирид! — на высокой ноте взвизгнула черная старуха и кинулась на него сзади, ухватила за волосы. — Прокопий, помоги его оттащить!.. Пошли… Пошли отсель. Неча здесь! С ума сойти!..

Похоронная компания с визгом и уговорами налетела на нашего монтировщика. Свирида Михайловича скрутили и поволокли по улице. Я знала, что все эти люди, живущие в окружении множества мертвецов, если и не видят их, то уж с тяжелого похмелья точно слышат и чувствуют. Но деревня, пережившая столько войн, не желала принимать ничего, кроме водки и безумного плача. Несмотря ни на что, процессия смещалась в сторону кладбища, и через минуту ее можно было угадать лишь по отдаленному шуму, а скоро не стало и шума.

Лишь на мгновение я отвлеклась, а когда обернулась, Тимура уже взяли в клещи. Мастер махнул ножом. Он мог бы перерубить тонкий кабель на шее робота, но рука его была отброшена быстрым стальным ударом. Нож отлетел и чиркнул длиной искрой об электрическую проволоку. За тяжелым дыханием и скрипом я услышала еле различимый голосок желтого коротышки:

— Сожгите его! На провод его!

У меня не было ног, чтобы рвануться на помощь моему Тимуру, моему молодому мастеру. Не было рук, не было тела, которым я могла бы замкнуть электрическую цепь. Голова моя завертелась на стержне, перед глазами замелькало и потемнело…

— Я люблю! Люблю тебя! — Кричал ли Тимур на самом деле, или это его мысль пробила мой фарфоровый лоб? Я почувствовала, что еще одно мгновение — и его не станет. — Майя! Не уходи! — Ощущение было такое, что это я живой человек, что это я корчусь от боли в твердых руках роботов. — Майя!

И вдруг — громкое боевое чириканье. Не злобный хрип воробья, а, скорее, клич маленького воина. Толкнув крыльями обломки стекла, Кромвель свечой рванулся вверх, в синеву. Он был абсолютно точен: роботы не успели даже развернуться, когда черный клюв с необычайной силой ударил коротышку. Ухо мое уловило судорожный писк, потом такой звук, будто лопнули маленькие железные часы-луковичка; еще один удар — и желтое большое пятно расплылось и на глазах истаяло в воздухе. Удар металлической руки подбил воробья, когда тот пытался взлететь, и Кромвель закувыркался на срубе колодца.

— Молодец, птичка! Умничка моя… — прошептала Анна.

— Тимур! — крикнула я как можно громче. — Тимур, назад! В дом!

Положив голову на сомкнутые руки, Алан Маркович неподвижно сидел у стола; он ничего не видел и не слышал вокруг: кажется, он только-только до конца осознал происшедшее. Плечи его слегка вздрагивали, он плакал.

VII

Мне было стыдно. Если бы я была живым человеком, если бы лицо у меня было из плоти, то, наверное, щеки мои покраснели бы. Желая забаррикадировать дверь, Тимур подвинул буфет. Еще немного порыскав по дому, нашел топор, зачем-то показал его Анне. Анна ничего не сказала. Ей стоило большого труда не закрывать глаз. На губах ее запеклась кровь, ладонь тихонечко бродила по покрывалу, то замирая, то вновь начиная двигаться, будто что-то искала.