Александр Бородыня – Крепы (страница 77)

Несколько домов горели, дым волнами расплывался по деревне, и в этой суматохе, в этом дыму я побежал по улице. Хаос сделал меня невидимым для всех.

Поравнявшись со зданием почты, я увидел танк — старинный, с огромными гусеницами. Несколько французов, спешившись, под прикрытием танка стаскивали и укрепляли на деревянной станине длинные медные стволы. Если они собираются стрелять по живым из этих стволов, значит, не все еще кончилось. Если собираются стрелять, значит, есть еще по кому стрелять.

— Поспешите!

Обернувшись на голос, я увидел гвардейского офицера. Офицер был ранен. Весь забинтованный, он с трудом держался на ногах.

— Они живы?

Офицер покивал.

— Спасибо!

Проскочила мимо немецкая мотоциклетка и, с визгом развернувшись, перегородила мне дорогу. Завибрировал перед глазами крупнокалиберный пулемет. Пули застучали в грудь. Неприятное ощущение. Срезанный очередью свинца, офицер повалился навзничь. Я зачем-то склонился над ним, но офицер уже не шевелился, лицо его побелело.

— Оставьте. Оставьте его, Тимур! Ничего ему не сделается. Мертвые не умирают!

— Анна?

Сидя на корточках, я смотрел на нее снизу вверх. Знакомый красный плащ колыхало ветром.

— Почему вы пытаетесь нас убить? — поднимаясь на ноги, спросил я. — Вы хотели, чтобы мы с Майей…

— Погодите, Тимур! — Ее рука протянулась и легла, прохладная и дрожащая, на мои губы. — Погодите, вы ничего не понимаете.

Ее просто трясло от холода, хотя было довольно тепло. Лицо ее кривилось, и я против всякой логики испытал к этой женщине жалость. В эту минуту я почти доверял ей.

— Командую здесь не я! Они сумасшедшие… — Она задыхалась и сыпала быстрыми словами, смысла которых я уже не мог разобрать. — Сигнала еще не было, но я уверена, новые крепы существуют… Разрыв неизбежен… Я думаю, это конец.

За дымом и грохотом я и не сразу заметил еще одну ракету. А когда увидел, она уже угасала в небе. Еще одна ракета — похоже, из бункера. В отличие от предыдущих, ракета была зеленой.

Кукла

I

Тимур с разбегу упал на пол, его ладони проехали по доскам. Секунду он не двигался, потом перевернулся и сразу сел. Он смотрел на меня.

— Ну что ты? — спросила я. Мастер не научил меня плакать, но мне очень хотелось заплакать в эту минуту. — Ну зачем ты сюда пришел?

Дверь осталась открыта. В проеме двери плавали черные клочья дыма, за их жирными зигзагами, не имеющими никакой формы и смысла, отчетливо наблюдались приготовления к атаке. Блестели направленные прямо на нас медные стволы. Суетились французы. Немецкие солдаты разматывали с больших катушек провод. Кажется, дом хотели обнести металлической изгородью. Сосредоточившись на будущем, я увидела, как через изгородь пропускают ток высокого напряжения. Совершенно безопасно для мертвых, даже приятно: электричество — вовсе не живое пламя и гибельно только для живых.

— Действительно! — сказал Алан, перезаряжая свою винтовку. С тех пор как мы вернулись в дом, это было первое сказанное им слово. Алан Маркович выглядел собранным. Сразу ясно: ни на что хорошее он не рассчитывает, но собирается драться до конца. — Действительно, Тимур, не нужно было тебе сюда… Мы с тобой им не нужны. Нам они ничего не сделают… Убивать нас опаснее, чем оставить живыми.

Тягучий хриплый звук похоронного марша и вообще вся эта кривоватая слепая процессия с гробом старухи во главе, движущаяся прямо сквозь строй марширующих боевиков и вовсе их не замечающая, показалась мне жалкой пародией на жизнь. Даже издали можно было разглядеть струйки тяжелого похмельного пота, обильно скатывающиеся по лицу нашего монтировщика, но, так же как и остальные, он ничего не видел.

Он будет теперь вспоминать случившееся здесь лишь как острый приступ белой горячки — все, кроме самого акта похорон. Он-то как раз спокойно уедет. Он никому здесь больше не нужен, хотя и явился в каком-то смысле лоцманом происходящего. Ведь именно за ним мы с Тимуром и притащились в деревню, а связь с будущим позволила комиссии как следует приготовиться к нашему приезду.

— Эльвира с ними? — обращаясь к Анне, спросила я.

Хотелось уязвить учительницу. Я знала, что она давно уже отправила Эльвиру обратно. Я чувствовала все раскаянье Анны, видела ее жуткий озноб, предвестник раздвоения, но теплые кусочки жевательной резинки, после предыдущей атаки заменившие изоляцию в моей груди, постоянно напоминали о себе и бесили меня. Анна даже не присела, так же как и Тимур, под шквальным орудийным огнем. Она влетела в дверь, но, тут же поднявшись, подперла спиной стену. Она все пыталась застегнуть дергающейся рукой верхнюю пуговицу своего красного плаща, а пуговицы-то давно уже и нет — потеряла.

— Эльвира давно дома… — сказала Анна. — В городе… В городе непорядок.

Кромвель, среагировав на эти слова — до того он прятался на шкафу, — спорхнул вниз, уселся на левое плечо Олега, вперился в учительницу черными бусинами глаз.

Разглядывая Анну, Алан Маркович спросил:

— Вообще, я не понимаю, почему она здесь?

— Она с нами, — объяснил Тимур.

— И давно она с нами?

— Насколько я понимаю, ее обманули. Ввели в заблуждение. Принудили под воздействием чужой воли идти против себя.

— В заблуждение?

— Да… — сказала Анна. — Я думала, все это во благо. Я думала, что пути живых и мертвых должны навсегда разойтись и единственный вариант… Новые крепы…

— Теперь вы тоже так думаете?

— Нет! Я не знаю.

Нужно было сказать, я хотела даже сказать, но все-таки не стала. Столько лет ни слова — почему же теперь я должна проговориться? Конечно, пути живых и мертвых разойдутся, конечно, это произойдет совсем уже скоро, и двести лет назад я знала: так будет; я чувствовала, когда это произойдет, не могла только с точностью назвать минуту. Зачем бояться естественного? Не стану я говорить им о неизбежном, если они так этого боятся. Пусть надеются до конца. А когда случится, им придется сразу приспосабливаться к новому миру, миру, где мертвые будут отделены от живых, а живые — от мертвых; к миру, в котором я буду вместе с Тимуром. Только бы он остался жив. И совсем не обязательно становиться для этого крепом. Потому что он — человек, а я — робот. Мы — исключение из правил. Все должны расставаться, а мы нет!

— Тот грузовик, что я видел час назад, вез мертвецов для оплодотворения этих костюмов? — спросил Тимур.

Анна покивала.

— Знак успешного завершения операции — красная ракета, — сказала она после долгой паузы и добавила: — Я думаю, они хотят заполучить еще одного крепа. Взамен уничтоженного тобой робота они хотят… — Взгляд Анны указал на меня. — В общем, я думаю, они не будут спрашивать разрешения. Может быть, вам лучше самим?..

— Что самим? — спросил Тимур.

— Самим, — повторила Анна. — Необходима добрая воля, но, мне кажется, в каких-то случаях можно обойтись и без доброй воли. Если вы не хотите… Майя, — теперь она уже обращалась ко мне, говорить ей было совсем трудно, зубы ее стучали, как от сильного холода, — если ты не захочешь, они просто тебя изнасилуют. Вся идея председателя ГКАЯ в том и заключалась, чтобы новый креп появлялся на свет не как акт взаимной любви нескольких душ, а чисто механически. И будь уверена, они с тобой это сделают. Роботов больше нет. Ты — единственный объект желания. Я умоляю тебя, отдайся лучше любимому человеку. Или окажешься в руках полуроты голодных мертвецов!.. Они грубы и жестоки, они будут издеваться над тобой и не посмотрят на то, что ты шедевр механики семнадцатого века. Трудно сказать, какое дитя может появиться в подобном кошмарном соитии…

— Не лучше! — сказала я. — Я знаю, что произойдет… Я знаю будущее. И вы знаете… Вы же знаете?

— Нет, не знаю! — крикнула Анна. — Я вижу будущее лишь краткими проблесками… Но я слишком много раз ошибалась!.. — Она вопросительно смотрела на меня. — А ты уверена в том, что видишь?

— Я вижу это уже двести лет! — отрезала я. — И всегда одно и то же. Мое будущее неизменно. Так зачем же я буду? Скажи, зачем?

Звуки похоронного марша, удалившегося, казалось, уже в другой конец улицы, почему-то снова сделались громче. Процессия слепых развернулась, не добравшись до кладбища, и по неясной причине возвращалась к дому.

— Ты не хочешь, Майя? — спросил Тимур. — Ты совсем не хочешь стать со мной одним целым?

Мастер не научил меня плакать, но он научил меня чувствовать. У меня никогда не было сердца, но оно болело в груди при сильном волнении. Я смотрела на моего мальчика, на моего Тимура. Взять его за руку, поднести к губам эти длинные, грубоватые, но чуткие пальцы, поцеловать их по одному. У меня нет дыхания, но я знала: он почувствует мое дыхание на своей руке.

— Я тебя люблю! — сказал Тимур. Кажется, он услышал, только глядя на меня. — Мы отобьемся!

— Это вряд ли! — сказал Алан, запирая входную дверь. — Идут… Всем приготовиться! — скомандовал он. — Патронов мало. Стреляйте, ребята, поаккуратнее.

Олег шагнул к окну и приподнял занавеску.

— Будет как в тире! — сказал он.

Все-таки это был поразительно умный мальчик. И хорошо, что после разъединения путей он останется по эту сторону мира. Хотя и не сразу. Как и многое другое, я ясно видела в нем часть будущего крепа — последнего из крепов. Крепа, зачатого еще в эпоху проникновения. Крепа, которому предстоит родиться, когда мир живых будет уже совершенно разделен с миром теней.